apetrochenkov

Вроде с Чистых прудов им ничем не грозят: развлечение, отдых, вакация…
Просто вышли — позор. Засмеялись — разврат. Распивают чаи — провокация!

Попиваю вино ли, хожу ли в кино иль бряцаю послушною лирою — сколько помню себя я (а помню давно), почему-то я всех провоцирую. И хотя меня вроде бы терпит печать и не брезгует мной телекамера — постоянно я должен спасибо кричать, что еще не убили пока меня. Несмотря на наличие отчих могил и на путь, по отечеству пройденный, — коллективно ощеренный Нижний Тагил не считает себя моей Родиной: не успев им устроить особых проблем — да и много ль мы можем, заморыши? — почему-то я их провоцирую всем, нос не высунув, слова не молвивши. Я давно не вступаю в полемику здесь, ибо знаю на собственном опыте: до чего у них нежные чувства — гнездец! Оскорбляются всем, чем ни попадя, и на каждом шагу меня ждет череда обвинений, притянутых за уши: и хожу я не так, и зову не туда, хоть давно не зову никуда уже! Будто носят за мной исполнительный лист. Не прощают ни шутки, ни вымысла. И всегда я для них недостаточно чист — потому что в кровище не вымылся.

А ревнители веры с хвостами трубой! Вот народ — успокоить пора б его: оскорбляет их тонкие чувства любой, в ком не видно тупого и рабьего. Возразить им хоть словом — Господь упаси: всех уроют ревнители старого. И откуда их столько взялось на Руси, этих призраков графа Уварова? У погромщиков чувства настолько нежны и тонки — трепещите, неверные! — как у Стеньки, убийцы персидской княжны, что не так посмотрела, наверное. И любому, кто выбился из колеи — иль проснулся, во всяком-то случае, — тычут в нос оскорбленные чувства свои, между прочим, довольно вонючие. Голосят, невменяемей деда Пихто, неотвязней желудочной колики, — им давно возразить не решался никто, вот они и храбрятся, орелики.

Слава богу, с пришествием новых годин — чуть последние льдины растаяли — оказалось, что я тут такой не один: провокаторы бегают стаями. Разрезвились, как будто Россия — их дом (так и есть, но боюсь увлекаться я). Провокация их заключается в том, что неведомо, в чем провокация. Вот, допустим, выходят они на проспект, где бушуют сирень и акация, — возникает таинственный, странный эффект: просто ходят — и все ж провокация! И не то чтоб я хаял сатрапский режим, но причина, похоже, угадана: этот слой они все ощущают чужим, вот и крючит их всех, как от ладана. Вроде с Чистых прудов им ничем не грозят: развлечение, отдых, вакация… Просто вышли — позор. Засмеялись — разврат. Распивают чаи — провокация! Удивительна эта возросшая прыть, эта бестолочь полною чашею: скоро будет действительно рта не раскрыть, чтоб не тронуть их душу тончайшую. Я боюсь, и черемуха в белом цвету с незаконным цветеньем безвизовым осеняет движуху опасную ту и ведет себя с дерзостным вызовом. Провоцирует вишня — о ней у Басе тоже что-то крамольное сказано… Мертвецов вообще провоцирует все, что живет и цветет безнаказанно.

И по строгому счету их можно понять, ибо вся эта оттепель белая умудряется запросто их отменять, ничего совершенно не делая.

Дмитрий Быков, "Новая газета"

Дэвид Фридман. Пенис. История взлетов и падений (A Cultural History of Penis) [пер. с англ. В.И. Болотникова]. — М.: РИПОЛ классик, 2011. — 512 с. — (Интимные подробности). — Тираж 5000 экз.

Только представьте себе: ухватившись за одну сравнительно небольшую часть человеческого тела можно собраться с мыслями и поведать о почти двухтысячелетней истории развития научных, религиозных и политических представлений человечества. То есть о культурной истории пениса, как книга называется в оригинале. Автор книги Дэвид Фридман сделал это на примере о́ргана, который многие века привлекает внимание неординарных исследователей, нервирует религиозных деятелей, заставляет политиков принимать судьбоносные решения и приносит немалую прибыль соответствующим индустриям бизнеса.

Культурологический бестселлер американского журналиста исследует влияние мужского органа на развитие западной цивилизации и всего человечества. В своей книге с игривым названием «Пенис. История взлетов и падений» Дэвид Фридман подвергает мужское достоинство (в прямом и переносном смыслах, как это ни смешно) глубокому междисциплинарному анализу, пытаясь выяснить, кто же выступает подлинным субъектом сексуальной активности? Так ли свободен мужчина в своих устремлениях или он вынужден слепо повиноваться «сами-знаете-чему».

Выходя за узкие рамки заявленной в названии книги темы подъемов и падений, автор рассматривает изучаемый объект с позиций библейских представлений о первородном грехе, средневековых медицинских практик, расистских предрассудков, психоаналитической теории и даже феминизма. Каждая глава — это отдельное и вполне самостоятельное исследование, написанное в форме эссе. Вот перечень этих глав-эссе: «Жезл дьявола», «Рычаг переключения передач», «Измерительный прибор», «Сигара», «Таран», «Неуязвимый шарик». Складываясь вместе, они иллюстрируют непрерывное противостояние между наукой, религией и человеческой глупостью.

В истории этого противостояния Фридман достаточно произвольно выделяет несколько этапов, водоразделом между которыми становится определенный переворот во взглядах человечества на мужскую сексуальность и ее «главный» анатомический инструмент, пытаясь дать ответ о том, кто кем управляет.

Дэвид Фридман пишет легко и интересно, не злоупотребляя академизмом и скучной фактологией, хотя форма научной книги соблюдается и в конце книги приведен обширный перечень литературных источников. Однако (и это явный недостаток, весьма распространенный в отечественной литературе non fiction, но недопустимый в западной) в столь обширной книге отсутствует какой-либо предметный указатель и указатель имен. При этом книгу не назовешь слишком поверхностной и популярной, хотя определенной глубины ей всё-таки недостает. Впрочем, возможно, автор не рассматривал научное сообщество в качестве своей читательской аудитории. Поэтому его книга представляет собой не самый плохой образец сочетания эрудиции, последовательности в раскрытии темы и удобочитаемого языка.

Вчера я принял участие в проведении акции "Ночь в музее". В Москве она проводилась во многих местах и впервые даже в театрах. Я выбрал только один адрес -- Музей современного искусства на Петровке, 25. Там мне раньше бывать не доводилось. Поэтому я делюсь с вами своими снимками, как первыми впечатлениями.




Почему-то все полы на первом этаже музея были застелены настоящей травой, точнее -- дерном. Я так и не смог получить внятного объяснения, зачем это сделано и что может означать. Увы, этот дерн имел не слишком приятный запах прелой травы. И вообще в музее было довольно душно. Наверное, такое количество посетителей здесь бывает только в исключительных случаях, когда музей бесплатно открывает свои двери всем желающим.

( Read more... )

Покинув руины замка Гейдельберга, кажущиеся снизу сумрачными и грозными, мы спустились вниз и перешли на другую сторону реки Неккар по Старому мосту, направляясь к подъему на Philosophenweg -- "философскую тропу", как ее называют по-русски. Похоже, что философов на этой тропе было не так уж и много, зато здесь бывало немало разных мыслителей, поэтов и ученых, и прежде всего физиков.


Владимир Дараган, мой друг в блогах Mail.ru, работающий физиком в Миннеаполисе, просил меня выяснить, имеет ли отношение Шиллер к "тропе философов".

( Read more... )

Над Гейдельбергом возвышаются самые фотогеничные руины Германии. Здесь находятся самый старый немецкий университет (1386), самая длинная торговая улица, самая большая винная бочка...


Русское языковое невежество прочно утвердилось в неправильном написании многих немецких имен и названий. Город Гейдельберг лучше писать иначе -- Хайдельберг. Именно под таким именем этот город фигурирует в Википедии. Но от традиционного русского написания Гейдельберга уже никуда не деться, именно под таким именем этот город фигурирует в нашей культуре. Как и соседний Мангейм (хотя правильнее -- Маннхайм), Гейдельберг стоит на реке Неккар. Он входит в виноградный район Бергштрассе. Это вид на Гейдельберг из замка над городом. На противоположной горе за рекой находится знаменитая "тропа философов", где мы тоже побываем.

( Read more... )

День 1 мая выдался чудесный -- ясный и солнечный. Прекрасный весенний денек. Вторник Первого мая -- нерабочий день, но никаких демонстраций трудящихся в Бенсхайме не было (хотя, как мы позже узнали из новостей, в некоторых крупных городах Германии были шествия и стычки с полицией).

( Read more... )

Сегодня мне в руки попал свежий номер московского журнала БГ. Почти половина номера состоит из политических листовок или плакатов, в которых выражается моральная поддержка протестующим на бульварах и в митингах.

ЗДЕСЬ можно посмотреть весь номер. Журнал БГ бесплатно распространяется в офисах, в ресторанах и книжных магазинах.