?

Log in

No account? Create an account
александр петроченков

apetrochenkov


Александр Петроченков


Previous Entry Share Next Entry
400-летие Дома Романовых
александр петроченков
apetrochenkov
21 февраля 1613 года Земский собор избрал на царство 16-летнего Михаила Федоровича. Он не только стал первым правителем Руси из рода Романовых, но это событие также ознаменовало конец Смутного времени и положило начало новой эпохе в истории нашей страны.


Оценки деятельности монархов Романовых серьезно разнятся -- от восторгов по поводу того, что Романовым удалось превратить небольшое и слабое государство в крупнейшую мировую империю, до того, что они создали институт неограниченного самодержавия, который и привел эту империю к краху, так как личные качества многих представителей Дома Романовых не соотвествовали сложности стоящей перед ними задачи по управлению столь огромной и многонациональной территорией. В отличие от европейских монархий, ограниченных конституциями и парламентами, Россия пребывала в средневековых методах абсолютистского управления и осталась невосприимчива к вызовам промышленной революции, происходившей в Европе.

Империю постоянно лихорадило при смене очередного монарха из числа Романовых. Смена власти зачастую происходила путем переворота. После Петра Великого кто царём по закону стал? Пётр II — и трёх лет не процарствовал, Пётр III — правил 186 дней, не короновался, Павел I — правил 5 лет, пока его не убили. Анна Иоанновна, Елизавета, Екатерина II приходили к власти незаконно, как и Александр I после них. Такая «нерегулярность» в государстве плохо способствовала торжеству закона. Многие Романовы обладали отнюдь не выдающимися способностями, страдая от алкоголизма и сексуальной необузданности. Николай I, убежденный в вечном величии России после победы над Наполеоном, совершенно запустил экономику страны, что проявилось в отсталости вооружений в Крымскую войну против Англии и Франции, не стоявших на месте и технически заметно обогнавших Россию.

Александр II отдал (а точнее, буквально заставил американцев купить у него) Русскую Америку, нанеся самый большой геополитический ущерб России, избавившись от героических завоеваний сотен русских мореплавателей и купцов, два столетия осваивавших дальние берега Тихого океана. Он же отказался от русских Гавайских островов. Про достижения Николая II и говорить нечего -- погряз в религиозном мистицизме, увлекся семейной фотографией, но так и не сумел перевести страну на новую форму парламентского управления, по халатности стратегически неверно влез в мировую войну, в которой и империя, и Дом Романовых прекратили свое существование. Правление Дома Романовых продолжалось чуть более трех столетий и завершилось закономерным крахом.

Смутное время случилось из-за предательства элитой Московии верховной власти. Свержение Дома Романовых произошло по той же причине -- они потеряли доверие элиты, которая от них отвернулась. Смутное время 1990-х также случилось из-за предательства элиты. Отсутствие четкого закона по передаче верховной власти создает для элиты соблазн переворота. И всякие сомнительные манипуляции власти не укрепляют в стране уважения к закону, а значит, создают предпосылки для дальнейшей неуверенности и нестабильности. Романовы сосредоточили в своих руках слишком много власти и имущества, создали воровскую элиту, а народ оставили ни с чем. Попытки премьера Петра Столыпина запустить работоспособную Думу и раздать крестьянам пустующие государственные земли оказались запоздалыми и неэффективными. Страна уже была в безнадежной ситуации.

О том, как 21 февраля 1613 года проходил Земский собор, избравший царем Михаила Романова, пишет в своем романе "Стена" нынешний министр культуры Владимир Мединский. На том соборе победили те силы, у которых было больше горлопанов, хотя никаких особых заслуг у Романовых не было. В первом комментарии вы можете прочить последнюю главу из романа "Стена", повествующую в Земском соборе.


  • 1
1613
Февраль



— Слыхал ты, Савелий Гурьянович, решили, наконец, князья да бояре, когда главный сбор объявят.

— Ну? И когда же?

— Двадцать первого дни февраля.

— Как? Ведь уж Великий Пост наступит! Гоже ли?..

— Гоже, гоже. Именно так и решили. Чтоб, значит, сам Господь верный выбор указал. Чистую седмицу отговеем, а после сразу собираемся в кремлевском Успенском соборе, ну и примем Волю Божию.

Такой разговор вели меж собой, шагая внутри стен Московского Кремля двое солидных хлыновских дворян, призванные среди многих других русских людей зимой тысяча шестисот тринадцатого года в Москву, на Земский собор.

— А и то правильно! — поразмыслив немного, согласился с говорившим второй дворянин. — Постом-то оно вернее… Бояре московские не глупее нас с тобой, Лукьян Никодимович. Правильно порешали. Добро, что сняли с выборов воренка — мнишековского сынка, сняли королевича польского Владислава, королевича шведского, которого и не выговорить… Пусть наш, русский, царь будет. Но, все едино, кто родовитее, тот им и станет. Да у кого мошна потолще — голоса казаков покупать. А другой такой силы, как казаки, дорогой ты мой Никодимыч, на Москве ноне и нету! Мстиславский будет али Трубецкой. Мне тут шепнули, что Трубецкой.

— Помяни мое слово: князя Дмитрия Михайловича изберут! — твердо заявил Лукьян. — Кого ж, как не его? Кто Нижегородское ополчение собрал? Кто из него войско великое сделал? К Москве привел да ляхов из Кремля да Новодевичьего монастыря вон изгнал? Он! Ему и быть на престоле русском!

— Да нет, — покачал высокой собольей шапкой его товарищ Савелий. — Пожарский, он роду не столь высокого, чтоб государем быть. Коли царем станет, быть раздору и возмущению промеж бояр, а значит, снова смута… Да и ранен был сильно Дмитрий Михайлович, «черной немочью»[129] страдает, а ну как выберем, а он Богу душу отдаст? Трубецкой же, сказывают, целое состояние потратил на казацкие голоса. Ежели что и решит ныне дело, так казацкая сабля.

— Ой, врешь ты, Савелий Гурьяныч! Пожарского изберет народ едиными усты!

— Я вру?! Да меня никто лжецом отродясь не называл!

Так и началась та ссора, коя в летописи избрания царя удостоена была одной строки: «А Лукьяшке Огрызкову при том бесчестие было нанесено: выбил ему его товарищ Савелий, из Хлынова тож, два зуба».

Уже не один месяц съезжались сюда посланцы со всех концов Руси, получив грамоты, подписанные князьями Пожарским и Трубецким. Звали доверенных от всех сословий в столицу, освобожденную от захватчиков: дворян, купцов, крестьян, казаков, городских людей. Земскому собору предстояло решить самый важный ныне для России вопрос: избрать на царство нового государя. Без него в возрождающейся стране не могло быть ни мира, ни лада.

С самого начала московские бояре предложили, что изберут государя промеж собой, а собор лишь утвердит его на царстве. Так бы, верно, и случилось, но этому воспротивились посланцы от казачьих войск, которых на соборе было, пожалуй, более других. Казаки составили в армии, созданной в Нижнем Новгороде князем Пожарским и новгородским купцом Козьмою Мининым-Сухоруком, самые мощные отряды. Их было не менее семи тысяч сабель, а если добавить щуров — молодых добровольцев, приписанных в «товарищи» бывалым бойцам, — то оказывалось и все десять тысяч. С такой силой не поспоришь, и бояре вроде бы унялись, согласились положиться на волю Собора.


Но кто знает, как бы оно еще сложилось, кабы не другие грамоты. Те, что невероятными путями добирались из польского плена и до Москвы, и до Нижнего, и до других городов русских аккурат накануне… Отправлял их боярам, церковным иерархам, а главное — казачьим предводителям узник зловещего замка Мальброк[130] — митрополит Филарет. А вторая подпись на сих посланиях принадлежала другому пленнику замка — архиепископу Смоленскому Сергию…

И вот наступил день двадцать первого февраля. Успенский собор Кремля до отказа заполнился людьми. Тысяча посланцев всех чинов и званий пришли сюда. Они и были — Собор.

Но как собрались, так ясно стало, что единства ныне не будет… Дошло до объявления имен, и крики послышались со всех сторон. Громче всего кричали сперва сторонники князя Дмитрия Пожарского. Невзирая на его недавний твердый отказ, они хотели поставить на Москве своего царя:

— Пожарского!

— Пожарского на царство!

Но из другого конца собора кто-то тоже завопил во весь голос:

— Мстиславского!

И понеслось:

— Трубецого!

— Голицина! Василия! — закричали пять или шесть голосов.

— Черкасского! — сразу подхватил кто-то.

— Воротынского!!

— Трубецкого!!!..

Шум продолжался долго. Вдруг из толпы вышел, молча раздвигая возбужденные ряды, высокий пожилой казак в справе донца. Поправил на голове седой чуб, подошел к членам боярской думы и положил перед ними на стол густо исписанный лист.

Князь Пожарский улыбнулся. Он знал этого человека. Казак был героем, одним из самых отважных его ополченцев. Да и многие знали его, уважали.

— Здрав будь, атаман! Рад, что ты здесь. Какое писание принес Собору?

— О природном царе. О Михаиле Федоровиче Романове.

В душном пространстве храма стоял тяжелый гул многих голосов. Казак возвысил голос:

— О Михаиле!.. Федоровиче!.. Романове!.. О царе государе на Россию, кому нам поклониться и служить, и у кого нам жалование просить, чтоб голодной смертью не измереть!

— А пошто его? — недовольно закричал кто-то из бояр. — Есть и знатнее!

— Ему шестнадцать годов всего сравнялось! Не справится!

И снова понеслося:

— Трубецкого! Трубецкого на царство!

— Мстиславского!..

Кто-то из казаков в толпе растолковывал товарищам:

— Покойный государь Федор Иоаннович говорил, что после него, раз наследника не останется, следует звать на престол прямого его родственника — Федора Романова. Да Годунов его в монахи постриг! Но перед тем Господь даровал Федору сына Михаила. А раз так, то Михаилу государем и быть…

— С Божией Помощью справится! — закричал казак уже во всю глотку. — Ничё, что молод!

Вновь поднялся невообразимый шум и гвалт… Кто-то уже кого хватал за грудки. Бледный Пожарский хрипло пытался призвать к порядку, да его никто не слышал. Бояре с высокими — горлатными — шапками в руках, видимо, из тех, кто не так давно радовался королевичу Владиславу, в углу загудели, зашевелились — и демонстративно, распихивая всех — направились к выходу… И вдруг резкий порыв ветра распахнул окно. Вместе с морозным дыханием зимы в собор хлынул поток света. Ярче озарились лики икон, засияло золото иконостаса. Огоньки свечей задрожали, но не поникли — свечи вспыхнули только ярче…


В открывшемся голубом прямоугольнике окна возникла ослепительно белая птица. Села, громко и широко раскрыв крылья, взмахнула и, повернув голову с хищным клювом, внимательно, словно по-человечьи обвела взглядом собравшихся…

— Знак Божий! Знак Божий! — пронесся по храму ошеломленный шепот.

— Ну, тише, тише! — Пожарский сам замолк, устало потирая виски, вопросительно посмотрел на казачьего атамана.

Тот, снова поклонившись, сделал шаг назад, но все никак не отходил. Все словно чего-то ждали.

Дивная белая птица, взмахнула крыльями и будто бы растворилась, и лишь холодный февральский ветер еще сильнее задул из распахнутого оконца. Стремившиеся к выходу бояре, наконец, пробились сквозь толпу и, выходя, настежь распахнули створки дверей собора. Сквозняк из оконца заколебал и приподнял лист бумаги с казачьими подписями.

Тут из толпы протиснулся стройный юноша, тоже одетый по-казачьи и скоро подошел к атаману. Это был его щур, уже повоевавший и показавший доблесть в освобождении Москвы. Непочтительно кивнув Боярской думе, юноша распахнул белую свитку, и вынул из-за пояса запрятанный пистоль. Думские шарахнулись назад, на собор обрушилась зловещая тишина: вход в храм с оружием был строжайше запрещен.

Юноша развернул необычный заморский пистоль с авантюриновой рукояткой и клеймом MF дулом к себе и, громко стукнув, положил его поверх казацкого листа с прошением за Романова.

— Это — чтоб не улетело, — весомо проговорил он в повисшей всеобщей тишине.

— А я вот — саблю государеву прибавлю, — вновь сделал шаг вперед казачий атаман и, развернув отрез шитого золотом черного бархата, водрузил поверх обнаженную саблю. — Тогда уж точно не сдунет.

В рукояти ее, ловя солнечные лучи, пламенел огромный багровый рубин.

Пистоль и сабля легли крестом.



— Избрать Михаила едины усты![131] — во весь голос гаркнул, обернувшись к собравшимся, атаман.

И показалось, что теперь уже все, весь собор ощутив столь давно утерянное русскими людьми единение — как один человек — разом шумно выдохнул:

— Михаила! Федоровича! Романова — на царство!!!

Когда молодой щур вышел из храма и остановился на улице, чтобы подождать атамана, кто-то положил ему руку на плечо. Парень обернулся:

— Фриц! Ты здесь? Вот радость-то!

— А как же, — в светлой короткой бородке сверкнула знакомая улыбка. Фриц говорил по-русски словно на родном. — Вот и встретились в Москве, где же еще. Выбрали Михаила-то?

— Выбрали. А ты пошто один? А где?..

Санька хотел спросить про Наташу, но осекся, испугавшись: вдруг ее нет?

— Да я ее в Троице оставил! — вновь разулыбался Фриц. — Куда ей было дальше ехать — в седле родить могла… Зато ныне у меня три парня растут!

— Как три? В смысле?

— Что значит твой «в смысле»? Трое — это значит трое, Алекс ты мой родной, тройня зараз родилась! Да ты не падай, бывает такое вундер-чудо, бывает. Догадайся, как назвал.

Санька стоял, не веря своим ушам. Вот чудо-то! Как они все в этой тоненькой девочке Наташке поместились?..

— Теперь у русского царя будут три — драй — новых зольдата — Григорий Фирсовьич, Лавр Фирсовьич и Михаил Фирсовьич Майоровы. А ты, вижу, — казаком сделался?

— Да уж, долго рассказывать… А ты, Фриц, ныне куда?

— Да туда кто больше заплатит, я же немец… Ладно, шучу. В Кремле предлагают остаться. Нам, смоленским, теперь везде почет и уважение.

— А на Волгу с нами, казаками, не хочешь?

Майер расхохотался:

— В казаки? На Волгу? Вот там, в Поволжье, только еще немцев не хватало! Ничего, брат, не грусти. Свидимся. Ауфидерзейн.

И он крепко, со всей своей германской силищи хлопнул Саньку по плечу.</span>

400-летие Дома Романовых

Пользователь anton21 сослался на вашу запись в записи «400-летие Дома Романовых» в контексте: [...] нынешнего министра культуры РФ-ии Владимира Мединского Оригинал взят у в 400-летие Дома Романовых [...]

  • 1