?

Log in

No account? Create an account
александр петроченков

apetrochenkov


Александр Петроченков


Entries by category: армия

На заводе АРМА состоялся пивной фестиваль Craft Depot Fest 2019
александр петроченков
apetrochenkov



Маршал Иван Конев: «Сталинская победа — это всенародная беда»
александр петроченков
apetrochenkov
Маршал Советского Союза (1944), дважды Герой Советского Союза (1944, 1945) Иван Степанович Конев (1897-1973) советский полководец.
Степан Кашурко — бывший помощник по особым поручениям маршала Конева, генерал-полковник, Президент Центра розыска и увековечивания без вести пропавших и погибших защитников Отечества:
В канун 25-летия Победы маршал Конев попросил меня помочь ему написать заказную статью для «Комсомольской правды». Обложившись всевозможной литературой, я быстро набросал «каркас» ожидаемой «Комсомолкой» победной реляции в духе того времени и на следующий день пришел к полководцу. По всему было видно: сегодня он не в духе.
— Читай, — буркнул Конев, а сам нервно заходил по просторному кабинету. Похоже, его терзала мысль о чем-то наболевшем.
Горделиво приосанившись, я начал с пафосом, надеясь услышать похвалу: «Победа — это великий праздник. День всенародного торжества и ликования. Это...»
— Хватит! — сердито оборвал маршал. — Хватит ликовать! Тошно слушать. Ты лучше скажи, в вашем роду все пришли с войны? Все во здравии вернулись?
— Нет. Мы недосчитались девятерых человек, из них пятеро пропали без вести, — пробормотал я, недоумевая, к чему это он клонит. — И еще трое приковыляли на костылях.
— А сколько сирот осталось? — не унимался он.
— Двадцать пять малолетних детей и шестеро немощных стариков.
— Ну и как им жилось? Государство обеспечило их?
— Не жили, а прозябали, — признался я. — Да и сейчас не лучше. За без вести пропавших кормильцев денег не положено... Их матери и вдовы глаза повыплакали, а все надеются: вдруг хоть кто-нибудь вернется. Совсем извелись...
— Так какого черта ты ликуешь, когда твои родственники горюют! Да и могут ли радоваться семьи тридцати миллионов погибших и сорока миллионов искалеченных и изуродованных солдат? Они мучаются, они страдают вместе с калеками, получающими гроши от государства...
Я был ошеломлен. Таким я Конева видел впервые. Позже узнал, что его привела в ярость реакция Брежнева и Суслова, отказавших маршалу, попытавшемуся добиться от государства надлежащей заботы о несчастных фронтовиках, хлопотавшему о пособиях неимущим семьям пропавших без вести.
Иван Степанович достал из письменного стола докладную записку, видимо, ту самую, с которой безуспешно ходил к будущему маршалу, четырежды Герою Советского Союза, кавалеру «Ордена Победы» и трижды идеологу Советского Союза. Протягивая мне этот документ, он проворчал с укоризной:
— Ознакомься, каково у нас защитникам Родины. И как живется их близким. До ликованья ли ИМ?!
Бумага с грифом «Совершенно секретно» пестрела цифрами. Чем больше я в них вникал, тем больнее щемило сердце: «...Ранено 46 миллионов 250 тысяч. Вернулись домой с разбитыми черепами 775 тысяч фронтовиков. Одноглазых 155 тысяч, слепых 54 тысячи. С изуродованными лицами 501342. С кривыми шеями 157565. С разорванными животами 444046. С поврежденными позвоночниками 143241. С ранениями в области таза 630259. С оторванными половыми органами 28648. Одноруких 3 миллиона 147. Безруких 1 миллион 10 тысяч. Одноногих 3 миллиона 255 тысяч. Безногих 1 миллион 121 тысяча. С частично оторванными руками и ногами 418905. Так называемых „самоваров“, безруких и безногих — 85942».
— Ну, а теперь взгляни вот на это, — продолжал просвещать меня Иван Степанович.
«За три дня, к 25 июня, противник продвинулся вглубь страны на 250 километров. 28 июня взял столицу Белоруссии Минск. Обходным маневром стремительно приближается к Смоленску. К середине июля из 170 советских дивизий 28 оказались в полном окружении, а 70 понесли катастрофические потери. В сентябре этого же 41-го под Вязьмой были окружены 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артполк Резерва Главного командования и полевые Управления четырех армий. В Брянском котле очутились 27 дивизий, 2 танковые бригады, 19 артполков и полевые Управления трех армий. Всего же в 1941-м в окружение попали и не вышли из него 92 из 170 советских дивизий, 50 артиллерийских полков, 11 танковых бригад и полевые Управления 7 армий. В день нападения фашистской Германии на Советский Союз, 22 июня, Президиум Верховного Совета СССР объявил о мобилизации военнообязанных 13 возрастов — 1905-1918 годов. Мгновенно мобилизовано было свыше 10 миллионов человек. Из 2-х с половиной миллионов добровольцев было сформировано 50 ополченческих дивизий и 200 отдельных стрелковых полков, которые были брошены в бой без обмундирования и практически без надлежащего вооружения. Из двух с половиной миллионов ополченцев в живых осталось немногим более 150 тысяч».
Говорилось там и о военнопленных. В частности, о том, что в 1941 году попали в гитлеровский плен: под Гродно-Минском — 300 тысяч советских воинов, в Витебско-Могилёвско-Гомелъском котле — 580 тысяч, в Киевско-Уманьском — 768 тысяч. Под Черниговом и в районе Мариуполя — еще 250 тысяч. В Брянско-Вяземском котле оказались 663 тысячи, и т.д. Если собраться с духом и все это сложить, выходило, что в итоге за годы Великой Отечественной войны в фашистском плену умирали от голода, холода и безнадежности около четырех миллионов советских бойцов и командиров, объявленных Сталиным врагами и дезертирами.
Подобает вспомнить и тех, кто, отдав жизнь за неблагодарное отечество, не дождался даже достойного погребения. Ведь по вине того же Сталина похоронных команд в полках и дивизиях не было — вождь с апломбом записного хвастуна утверждал, что нам они ни к чему: доблестная Красная Армия врага разобьет на его территории, сокрушит могучим ударом, сама же обойдется малой кровью. Расплата за эту самодовольную чушь оказалась жестокой, но не для генералиссимуса, а для бойцов и командиров, чья участь так мало его заботила. По лесам, полям и оврагам страны остались истлевать без погребения кости более двух миллионов героев. В официальных документах они числились пропавшими без вести — недурная экономия для государственной казны, если вспомнить, сколько вдов и сирот остались без пособия.
В том давнем разговоре маршал коснулся и причин катастрофы, в начале войны постигшей нашу «непобедимую и легендарную» Красную армию. На позорное отступление и чудовищные потери ее обрекла предвоенная сталинская чистка рядов командного состава армии. В наши дни это знает каждый, кроме неизлечимых почитателей генералиссимуса (да и те, пожалуй, в курсе, только прикидываются простачками), а ту эпоху подобное заявление потрясало. И разом на многое открывало глаза. Чего было ожидать от обезглавленной армии, где опытные кадровые военачальники вплоть до командиров батальона отправлены в лагеря или под расстрел, а вместо них назначены молодые, не нюхавшие пороху лейтенанты и политруки..."
— Хватит! — вздохнул маршал, отбирая у меня страшный документ, цифры которого не укладывались в голове. — Теперь понятно, что к чему? Ну, и как ликовать будем? О чем писать в газету, о какой Победе? Сталинской? А может, Пирровой? Ведь нет разницы!
— Товарищ маршал, я в полной растерянности. Но, думаю, писать надо по-советски.., — запнувшись, я уточнил: — по совести. Только теперь вы сами пишите, вернее, диктуйте, а я буду записывать.
— Пиши, записывай на магнитофон, в другой раз такого уж от меня не услышишь!
И я трясущейся от волнения рукой принялся торопливо строчить:
«Что такое победа? — говорил Конев. — Наша, сталинская победа? Прежде всего, это всенародная беда. День скорби советского народа по великому множеству погибших. Это реки слез и море крови. Миллионы искалеченных. Миллионы осиротевших детей и беспомощных стариков. Это миллионы исковерканных судеб, не состоявшихся семей, не родившихся детей. Миллионы замученных в фашистских, а затем и в советских лагерях патриотов Отечества». Тут ручка-самописка, как живая, выскользнула из моих дрожащих пальцев.
— Товарищ маршал, этого же никто не напечатает! — взмолился я.
— Ты знай, пиши, сейчас-то нет, зато наши потомки напечатают. Они должны знать правду, а не сладкую ложь об этой Победе! Об этой кровавой бойне! Чтобы в будущем быть бдительными, не позволять прорываться к вершинам власти дьяволам в человеческом обличье, мастерам разжигать войны.
— И вот еще чего не забудь, — продолжал Конев. — Какими хамскими кличками в послевоенном обиходе наградили всех инвалидов! Особенно в соцобесах и медицинских учреждениях. Калек с надорванными нервами и нарушенной психикой там не жаловали. С трибун ораторы кричали, что народ не забудет подвига своих сынов, а в этих учреждениях бывших воинов с изуродованными лицами прозвали «квазимодами» («Эй, Нина, пришел твой квазимода!» — без стеснения перекликались тетки из персонала), одноглазых — «камбалами», инвалидов с поврежденным позвоночником — «паралитиками», с ранениями в область таза — «кривобокими». Одноногих на костылях именовали «кенгуру». Безруких величали «бескрылыми», а безногих на роликовых самодельных тележках — «самокатами». Тем же, у кого были частично оторваны конечности, досталось прозвище «черепахи». В голове не укладывается! — с каждым словом Иван Степанович распалялся все сильнее.
— Что за тупой цинизм? До этих людей, похоже, не доходило, кого они обижают! Проклятая война выплеснула в народ гигантскую волну изуродованных фронтовиков, государство обязано было создать им хотя бы сносные условия жизни, окружить вниманием и заботой, обеспечить медицинским обслуживанием и денежным содержанием. Вместо этого послевоенное правительство, возглавляемое Сталиным, назначив несчастным грошовые пособия, обрекло их на самое жалкое прозябание. Да еще с целью экономии бюджетных средств подвергало калек систематическим унизительным переосвидетельствованиям во ВТЭКах (врачебно-трудовых экспертных комиссиях): мол, проверим, не отросли ли у бедолаги оторванные руки или ноги?! Все норовили перевести пострадавшего защитника родины, и без того нищего, на новую группу инвалидности, лишь бы урезать пенсионное пособие...
О многом говорил в тот день маршал. И о том, что бедность и основательно подорванное здоровье, сопряженные с убогими жилищными условиями, порождали безысходность, пьянство, упреки измученных жен, скандалы и нестерпимую обстановку в семьях. В конечном счете, это приводило к исходу физически ущербных фронтовиков из дома на улицы, площади, вокзалы и рынки, где они зачастую докатывались до попрошайничества и разнузданного поведения. Доведенные до отчаяния герои мало-помалу оказывались на дне, но не их надо за это винить.
К концу сороковых годов в поисках лучшей жизни в Москву хлынул поток обездоленных военных инвалидов с периферии. Столица переполнилась этими теперь уже никому не нужными людьми. В напрасном чаянии защиты и справедливости они стали митинговать, досаждать властям напоминаниями о своих заслугах, требовать, беспокоить. Это, разумеется, не пришлось по душе чиновникам столичных и правительственных учреждений. Государственные мужи принялись ломать голову, как бы избавиться от докучной обузы.
И вот летом 49-го Москва стала готовиться к празднованию юбилея обожаемого вождя. Столица ждала гостей из зарубежья: чистилась, мылась. А тут эти фронтовики — костыльники, колясочники, ползуны, всякие там «черепахи» — до того «обнаглели», что перед самым Кремлем устроили демонстрацию. Страшно не понравилось это вождю народов. И он изрек: «Очистить Москву от „мусора“!»
Власть предержащие только того и ждали. Началась массовая облава на надоедливых, «портящих вид столицы» инвалидов. Охотясь, как за бездомными собаками, правоохранительные органы, конвойные войска, партийные и беспартийные активисты в считанные дни выловили на улицах, рынках, вокзалах и даже на кладбищах и вывезли из Москвы перед юбилеем «дорогого и любимого Сталина» выброшенных на свалку истории искалеченных защитников этой самой праздничной Москвы.
И ссыльные солдаты победоносной армии стали умирать. То была скоротечная гибель: не от ран — от обиды, кровью закипавшей в сердцах, с вопросом, рвущимся сквозь стиснутые зубы: «За что, товарищ Сталин?»
Так вот мудро и запросто решили, казалось бы, неразрешимую проблему с воинами-победителями, пролившими свою кровь «За Родину! За Сталина!».
— Да уж, что-что, а эти дела наш вождь мастерски проделывал. Тут ему было не занимать решимости — даже целые народы выселял, — с горечью заключил прославленный полководец Иван Конев."
Из книги Игоря Гарина «Другая правда о Второй мировой ч. 1. Документы»

Эрнест Хемингуэй. За рекой, в тени деревьев
александр петроченков
apetrochenkov

Издательство дает такую аннотацию к этому роману: «Трагическая нота фатальной обреченности и утраты всего дорогого звучит во многих позднейших произведениях Хэмингуэя, в том числе и в печальном романе «За рекой, в тени деревьев», а широкая антивоенная тема романов пронизывает все творчество писателя».

Да, роман мрачный. Но никакой антивоенной темы я не обнаружил. Наоборот, речь постоянно идет о героизме солдат и о доблести войны, точнее — о замечательных войнах возле Венеции, в которых, довелось участвовать самому Хэмингуэю. Причем о войне Ричард Кантуэлл, полковник пехотных войск США, говорит скорее с радостной гордостью и хвастовством. Хотя шила в мешке не утаить: мерзостей и гадостей на войне много. И дураков хватает. Но он военный, это его мир, и всё остальное он презирает.

Полковник и сам хорош: он признается, что из-за его не слишком умных, но решительных приказов множество солдат расстались с жизнью. Их гибель на его совести, он редкий счастливчик, выживший в той мясорубке. Ему война явно нравится. Он даже признается, что уважает некоторых немцев, как хороших солдат, но к итальянцам таких чувств не испытывает. Полковник явно страдает посттравматическим синдромом: он не может думать и говорить ни о чем другом, кроме войны и охоты на уток возле Триеста. Кроме того, он постоянно пьет и то и дело признается в любви девушке Ренате. Причем делаются эти бесконечные признания с навязчивостью алкоголика: «Послушай, кажется, я давно не говорил тебе, что люблю тебя?» И через страницу снова раздается подобная фраза. Я так и слышу, как он снова повторяет свое признание в любви заплетающимся языком. И так весь роман. Больше любовь почти ни в чем не выражается, на секс нет и намека. Влюбленная парочка либо пьет в баре или в ресторане, либо они лежат в кровати в номере гостиницы и опять пьют и болтают о войне или о любви. Все время полковник рассказывает девушке, настойчиво требующей продолжения, о своих героических подвигах, в которых погибло столько его соратников и подчиненных.

Мне не довелось побывать в Венеции, но ясно, что под образом девушки скрывается именно Венеция, и все признания полковника в любви относятся не столько к девушке Ренате, сколько к этому старому итальянскому городу. Ренате всего девятнадцать, она происходит из старинного аристократического рода, который проливал кровь, защищая Венецию. Потому и девушка, символизирующая прежнюю столицу мира, столь воинственна и так страстно любит рассказы прожженного ветерана о войне. Главный герой романа — 50-летний человек, профессиональный военный, американский полковник Ричард Кантуэлл. Он прошел через все крупные войны XX века и теперь, в первые годы после Второй мировой войны, он приехал на несколько дней в Венецию, чтобы поохотиться на уток. Здесь он получил первое в своей жизни тяжелое ранение, когда защищал город в кровопролитных сражениях.

В романе говорится о последних днях жизни и последней любви полковника Кантуэлла. И кончается все трагически, как и предупреждает издательство: полковник умирает от сердечного приступа. Причем знает об опасности предынфарктного состояния, он постоянно принимает лекарство, прописанное армейским врачом в США, но продолжает пить без остановки. Такое поведение даже наталкивает на мысль о преднамеренном суициде. Образ полковника какой-то нереалистический, а скорее символический: я не верю, что в армии США могут держать насквозь больного и пьющего человека, не отправив его немедленно в отставку. Как и предупреждал доктор, полковник прожил недолго: в конце романа он умирает после неудачной утиной охоты.

Мне кажется, сюжет «За рекой, в тени деревьев» скорее подходит для короткого рассказа. Сюжет очень простой и статичный, в романе почти ничего не происходит, много навязчивых повторов. Это можно было бы принять за композиционный прием, но работает он плохо. После выхода романа в 1950 году большинство критиков дали ему негативную оценку. Критиковали за то, что роман слишком мрачен и автобиографичен, в нем мало действия, а полковник Кантуэлл — грубый солдафон. Хэмингуэя ранила столь резкая критика. Но в целом рядовые читатели приняли роман неплохо. На мой взгляд, довоенные книги Хэмингуэя все-таки читаются с большим интересом и удовольствием.

Эрнест Хемингуэй. За рекой, в тени деревьев (Across the River and Into the Trees). / Переводчики: Елена Голышева, Б. Изакова. — М.: АСТ, Астрель, 2010. — 320 с. — Тираж 3000 экз. — (Серия: Книга на все времена).

Рональд Ф. Делдерфилд. Наполеон. Изгнание из Москвы
александр петроченков
apetrochenkov

В ближайшие дни наступает 200-летие сражения при Бородино. В связи с этим я вновь перечитал это любопытное исследование английского автора, изучившего события Русской военной кампании Наполеона 1812 года. В Европе эту неудачу Великой армии Наполеона до сих пор признают самой страшной катастрофой XIX века. Автор восклицает: даже вторжение нацистов в СССР в 1941 году было более удачным, чем поход Наполеона, длившийся всего 179 дней и закончившийся полным уничтожением Великой армии, практически не знавшей до этого поражений. Из более 400 тысяч французских войск (а по некоторым данным даже 600 тысяч), начавших 24 июня 1812 года переправляться через Неман, обратно вернулось менее десятой доли. Но Наполеона никто из Москвы не изгонял, это неправда.

Рональд Фредерик Делдерфилд — популярный английский писатель-романист и драматург, многие произведения которого были экранизированы и все еще широко читаются. Известен как автор романа The Adventures of Ben Gunn («Приключения Бена Ганна», 1956) — о событиях, предшествовавших описанным в романе «Остров сокровищ» Р. Л. Стивенсона. Эта его научно-популярная книга под названием The Retreat from Moscow вышла в Нью-Йорке в 1967 году.
Read more...Collapse )