Category: история

александр петроченков

От Зарубежья до Москвы. Народно-Трудовой Союз (НТС) в воспоминаниях и документах. 1924-2014


Эта книга рассказывает об истории деятельности эмигрантской организации НТС, которая, по мнению главы КГБ Юрия Андропова, представляла самую большую угрозу существования советской власти. Впрочем, СССР развалился вовсе не по инициативе НТС.
александр петроченков

Юрий Слёзкин. Дом правительства. Сага о русской революции


Вышедший в этом году русский перевод этой обширной и богато иллюстрированной монографии Леонид Парфенов упомянул даже в своем новогоднем "Парфеноне". И книга действительно необыкновенная. Но легкого чтения она не обещает. Пожалуй, многие описываемые здесь мерзости советской истории стоило бы выкинуть из памяти и навсегда забыть. Но реальная история состоит не только из одних достижений и побед...

https://bookbybookread.blogspot.com/2019/12/blog-post_28.html
александр петроченков

Гаррос-Евдокимов. Серая слизь

За авторским именем Гаррос-Евдокимов скрываются двое русскоязычных рижан: Александр Гаррос и Алексей Евдокимов. Известность им принес роман «Головоломка», получивший в 2003 году премию «Национальный бестселлер». А этот роман известность лишь подтвердил. Я купил эту книгу в магазине «Фаланстер» в то время, когда проходил лечение от рака, но прочитать роман смог только теперь, с большим опозданием, когда один из авторов, Александр Гаррос, скончался в Тель-Авиве от рака пищевода.

Первое, что бросается в глаза при чтении Гарроса-Евдокимова, — совершенно невероятный язык. При всей своей специфичности, обилии жаргонизмов и особенном «рижском» колорите — он ярок, художественно убедителен и грамотен. Язык вполне соответствует образу и характеру главного героя Дениса Каманина, бывшего панка, а ныне (то есть во времени действия романа, когда герой ведет повествование) модного режиссера-кинодокументалиста, получившего награду на кинофестивале Берлинале. Наверное, другими словами изображать довольно странный молодежно-журналистский мир русскоязычных жителей латвийской столицы невозможно. Язык неплохо характеризует эту публику. В том числе и свобода применения ненормативной лексики.

Довольно затейливый ритм повествования тоже бросается в глаза уже с первых страниц романа. Рассказ о событии и одновременная рефлексия по поводу этого события, ответ собеседнику и одновременно внутренний монолог, воспоминания, относящиеся к другому времени. И все это сделано языковыми средствами, в которых читатель разбирается без особых проблем и почти не путается. Зачастую повествование получается многослойное и нелинейное, так как авторы местами сильно злоупотребляют скобками — в некоторых длинных предложениях они до десяти раз открывают и закрывают скобки, вставляя разные дополнения и пояснения, а в некоторых случаях внутри отрытых скобок открывают новые скобки. Местами роман кажется слишком многословным и содержит вкрапления слов и фраз на английском и латышском.

Чтобы драйвер читательского интереса не угасал, завязка романа детективная, пронизывающая весь его сюжет. Уже на первых страницах главного героя допрашивает некий загадочный то ли полицейский, то ли представитель спецслужб, действующий под личиной следователя. Герой отвечает на вопросы следователя и одновременно вспоминает события вечера, ставшие причиной допроса. Точнее — событие. На допросе у следователя герой оказался потому, что девушка, с которой он беседовал вечером, вскоре после его ухода покончила жизнь самоубийством.

Роман по своему содержанию самоубийственный. Его содержание состоит в подробном объяснении необходимости самоубийства героя, а не только окружающих его персонажей. Жить в Риге русскоязычным невозможно, так как в сравнении с титульной нацией они все стали «чужими». Герой ломает голову над вопросом, как ему поступить дальше и куда валить из родной Латвии. За границу, куда из Латвии уже уехали многие, он не уезжать не хочет, там он никому не нужен. А свою жизнь России не представляет, так как кроме Питера и Москвы, вся прочая Россия ему невыносимо противна своей нищетой и откровенным хамством. Ему, русскоязычному парню из Риги, провинциальная Россия даже более ненавистна, чем его друзьям-латышам, которые в российской неустроенности и дикости видят только экзотику, словно в Африке.

По мере повествования читатель узнает, что множество друзей и знакомых Дэна (как многие зовут Дениса Каманина) погибает странной смертью. Лишь единицы из этих молодых людей умирают «естественно» своей смертью от болезней, но большинство погибает в результате жестокого насилия и подозрительных самоубийств. Причем число необъяснимых и непредсказуемых смертей растет, и круг сужается вокруг главного героя, который вызывает подозрения и у следствия. Причем в сюжете романа есть немало странных линий. Непонятная религиозная секта «Новый Ковчег», лидер которой считает «серой слизью» людей, не способных или не желающих принимать самостоятельные решения, а сам будто бы через секту организует поставки наркотиков. То роман «Полость» подкидывают приятелю главного героя, журналисту популярного издания, с романом знакомится главный герой, и эта метафора, которую надо понимать буквально: люди в романе оказываются полыми, пустыми внутри. И много чего еще.

Герой романа все время торопится, но при этом как будто постоянно тормозит сам себя, отвлекается на воспоминания, отступления, на подробные рассказы об очередном знакомом или друге. А очередных персонажей в романе очень много. И событий много. И это еще одна показательная черта романа. Местами роман кажется почти документальным, так как действующие лица оказываются реальными людьми. То в поле зрения появляется Сергей Шнуров, которого не впускают в Латвию из-за политического экстремизма. То герой ведет беседы с писателем Петром Вайлем, посетившим Ригу. То вдруг всплывает Николай Судник, солист авангардной группы ЗГА, отъехавший в Питер (у которого мне доводилось бывать дома в Риге). То вспоминается Эйдель — Владимир Эйдельман, издатель порнографического еженедельника «Давай!» и латвийской газеты НБП «Генеральная линия», затем объявленный «террористом номер один», арестованный в Москве ФСБ перед бесследным исчезновением. И так далее. Всех упоминать не стоит.

Действие местами происходит в редакции газеты «Час» в Доме печати в Риге. А местами герои вспоминают времена, когда пресса Латвии была самой передовой и свободной в Советском Союзе. В конце 1980-х я и сам выписывал замечательный рижский журнал «Родник», а многие писатели из России в те годы смогли впервые опубликоваться в Риге. Тиражи латвийских периодических изданий тогда били все мыслимые рекорды, так как их выписывали и читали по всему СССР. Ностальгией по тогдашним временам пронизан роман. А также ностальгией по Советскому Союзу, где не было никаких границ и не требовались визы. И по советскому человеку. Ведь Денис, родившийся в Риге и хорошо говорящий по-латышски, каждое лето в детстве проводил у друзей отца в Абхазии, в Гаграх, в семье грузина Кобы, и даже немного говорил по-грузински. Но потом там произошла война и всё изменилось. И самый близкий друг Дэна  в Риге ФЭД (Федор) тоже был таким же советским, сотканным из разных корней. Все они оказываются в новой Латвии бесправными и бесперспективно «чужими», alien — как указано в паспорте, почти инопланетянами.

Рига с давних пор была посредником между Россией и Европой. Еще во времена Ганзейского союза в XIII веке товары через Ригу по Двине попадали вглубь Руси — в Полоцк, Смоленск и дальше. И наибольшего своего расцвета этот город на берегу Балтики достигал дважды, в периоды перед наступлением краха империи: в начале ХХ века и в 1980-х годах. А теперь Латвию захватили бездарные латыши, которые своей убогой современной архитектурой уничтожают прекрасную Старую Ригу, а экономику довели до ручки, так как практически все предприятия, построенные на средства СССР, разрушены и пребывают в руинах. Но вопреки логике, несмотря на безработицу, эмиграцию молодежи и депрессию, цены на недвижимость в Риге и Юрмале лезут вверх. Герой пытается разгадать эту загадку, и под конец догадывается, что происходит это из-за вливания криминальных денег российских олигархов.

Роман «Серая слизь», в котором столько всего намешано, прорвался через хаос повествования и все-таки получился. Довольно печальный и несколько депрессивный, а местами очень выразительный и сильный (например, мне очень понравилось яркое описание покорения Эльбруса). Жалко, что продолжения больше не будет.

Гаррос-Евдокимов. Серая слизь. — СПб.: ООО «Издательство Лимбус Пресс», 2005. — 464 с. — Тираж: 7000 экз. — Твердый переплет.
александр петроченков

Яков Канторович. Процессы о колдовстве в Европе и Российской империи

С конца XIV до второй половины XVIII века во всех странах Европы не переставали пылать костры, раздуваемые невежеством, религиозным фанатизмом и суеверием. Множество невинных людей после страшных мучений и пыток, обрекались на смерть по обвинению в связи с дьяволом, в колдовстве и чудовищных преступлениях.

Один из иезуитов писал в конце XVI века: «Наши тюрьмы переполнены ведьмами и колдунами. Не проходит дня, чтобы наши судьи не запачкали своих рук в их крови и чтобы мы не возвращались домой, содрогаясь от печальных мыслей об ужасных, отвратительных вещах, в которых эти ведьмы признаются. Но дьявол так искусен, что мы едва успеваем отправить ведьм на костер, как из их пепла возникают новые ведьмы».

Инквизиторы трудились на славу: только в правление короля Франциска I во Франции было сожжено свыше ста тысяч женщин. То же самое происходило по всей Европе — в Испании, Германии, Австрии, Венгрии, Чехии, других странах. Уничтожали красавиц и дурнушек, умниц и психически больных, возводили на костры по обвинению в сношениях с дьяволом древних старух и десятилетних девочек, которые так или иначе выделялись из обезличенной толпы.

В другой книге я прочитал, что за четыре столетия инквизиции в Европе были сожжены в общей сложности около девяти миллионов ведьм. Инквизицию прежде всего интересовали именно сексуальные сношения ведьмы с дьяволом. А если у нее был муж, то и тому был уготован путь на костер, словно речь шла о венерической болезни.

Ведьмой могла стать любая женщина с какими-либо психическими или анатомическим отклонениями. На костер можно было угодить за крупное родимое пятно. А особенно инквизиторов убеждали гинекологические особенности – необычно большой клитор или особенно крупные малые половые губы. Инквизиция показывала такую ведьму толпе перед казнью, демонстрируя тем самым доказательство дьявольских происков.

Хотя чародейство известно в России с самых давних времен, история колдовства в России значительно отличается от истории колдовства в Западной Европе, так как философско-теологическая литература была слабо развита, и в складе древнерусской жизни представления о дьяволе оставались бледными зачатками, которые не развились в стройную систему демонологических учений, как на Западе. Церковь не считала своей задачей борьбу с дьяволом. Поэтому у нас не было систематизированного преследования ведьм. Пыткам и казням подвергались еретики и раскольники, а колдуны обходились штрафом в пользу церкви или потерпевшего, очистительной присягой и церковной епитимьей.

Однако верования в колдовство и ведьм распространены в народе и в настоящее время. Это особенно характерно для Малороссии, утверждает автор. Колдуны и ведьмы – обыкновенные люди, живущие среди людей, всем в деревнях известные. Чаровницы зельем и приговорами причиняют людям зло, вмешиваются в частную жизнь и любовные отношения, чинят неурожаи и стихийные бедствия, причиняют нездоровье и смерть.

Писатель и юрист Яков Канторович подробно пишет о том, как это происходило — как писались доносы, собирались улики, велось следствие, как происходили казни. Зачастую описания пыток и казней весьма натуралистичны. В предисловии автор перечисляет все источники, откуда почерпнуты описываемые в книге ужасающие подробности.

Яков Канторович. Процессы о колдовстве в Европе и Российской империи. — М.: Ломоносовъ, 2014. — 192 с. — Тираж 1000. — Твердый переплет. — (Серия: История. География. Этнография)
александр петроченков

Массимо Ливи Баччи. Демографическая история Европы

Массимо Ливи Баччи, профессор Флорентийского университета, сенатор, президент всемирной ассоциации демографов, в этой книге прослеживает эволюцию изменения народонаселения Европы. Начинается исследование протяженностью тысячу лет с XI в. н. э. — с тех самых ранних времен, о которых существуют достоверные исторические данные.

Автор анализирует основные причины, определившие периоды демографического роста, спада и возобновления роста населения континента за прошедшую тысячу лет: природные и продовольственные условия, эпидемии чумы и холеры, войны, миграции, изменение отношения к браку, прогресс медицины. Демографическое развитие предстает перед читателем как история непрерывного противоборства человеческого сообщества с ограничивающими факторами — природными и антропогенными. Климат с его малыми ледниковыми периодами привел к возникновению многих инфекционных болезней, самой страшной из которых была Великая чума, занесенная в Европу в 1347 году из Крыма, и затем периодически возникавшая вновь каждые 10-20 лет до 1720 года. О масштабах потерь населения от чумы говорит такой факт: в результате эпидемии чумы в 1348 году население Англии сократилось с 7 млн. до 2 млн. человек — на 70%.

И лишь в XIX веке в этом противоборстве происходят радикальные изменения: старый демографический порядок, главными признаками которого были ранняя смертность и многодетные семьи, сменяется в Европе новым, характеризующимся низкой рождаемостью и большей продолжительностью жизни. Но эти же изменения принесли с собой ряд новых, пока еще не решенных проблем и разделили современный мир на две демографические системы.

Предисловие к этой книге серии «Становление Европы» написал французский историк Жак Ле Гофф, составитель этой серии, изучающей различные аспекты строительства Европы.

Содержание книги:
Жак Ле Гофф. От составителя серии.
1. Цифры.
Демографическое развитие за тысячу лет. Выбор методики.
2. Пространство.
География и окружающая среда. Основные пространства до Великой чумы. Интенсивное заселение и мелиоративные работы.
3. Продукты питания.
Питание, инфекции и смертность. Хлеб и то, что с хлебом. Неурожаи и голод. Парадоксы и реальность.
4. Микробы и болезни.
Хрупкость жизни. Чума: партия для четырех игроков. Конец игры. Демографические потери.
5. Системы.
Демографические системы. Англия, Франция, Германия. Брак. Рождаемость. Детская смертность. Миграции.
6. Великое преобразование (1800–1914)
Численное выражение демографической экспансии и ее интерпретации. Два месяца в год: жизнь удлиняется. Возникновение контроля за рождаемостью.
7. Завершение демографического перехода.
Демографическая ситуация в ХХ веке: смертность и рождаемость. Миграции, структуры, модели. Политика. Экономика. Ценности.
Примечания
Указатель имен

Массимо Ливи Баччи. Демографическая история Европы (La popolazione nella storia d'Europa). / Перевод: Анастасия Миролюбивая. — СПб.: «Александрия», 2010. — 304 с. — Тираж 2500 — Суперобложка, твердый переплет — (Серия: Становление Европы)
александр петроченков

Жак Ле Гофф. Рождение Европы

Жак Ле Гофф — знаменитый французский историк, медиевист, излагает свое видение рождения современной Европы, прослеживая исторический путь от крушения Западной Римской империи до Великих географических открытий. Средние века он не считает беспросветно «тёмными» и рассматривает историю континента, прежде всего, с точки зрения складывающейся европейской идентичности. Средние века стали периодом, когда сформировались основные черты знакомой нам Европы, хотя понятие «Европа» встречается уже в документах VII века, а первая попытка ее объединения восходит к следующему столетию. На протяжении всего Средневековья складывались отличительные особенности Европы как особой социокультурной общности объединенной христианскими ценностями, и возникали первые ростки общеевропейского самосознания.

Эта книга совсем не академическая, а скорее легкая и популярная мини-энциклопедия, предназначенная для начинающего читателя. Она готовилась к эпохальному событию перехода Евросоюза к единой валюте. Поэтому политический заказ очевиден. История рождения Европы слишком обширна, чтобы найти необходимый компромисс в объеме текста, поэтому материал подается скорее в духе «галопом по Европам», на каждый тезис автор отводит лишь коротенький абзац. Но читается книга быстро и легко, в самый раз для начального уровня ознакомления.

«Рождение Европы» Жака Ле Гоффа является одним из томов международной серии «Становление Европы». Книги этой серии позиционируются как популярные. Но эту книгу я бы назвал не столько научно-популярной, сколько публицистической. В оригинале по-французски книга называется несколько иначе, чем в русском переводе: «Не родилась ли Европа в Средние века?» И такое название точнее отражает задачу, которую ставил перед собой автор. Именно на этот вопрос он ищет ответ и аргументирует свой вывод в этой книге.

Эта книга Ле Гоффа написана блестяще, энциклопедические знания позволяют автору свободно препарировать исторические события, выстраивая их в стройные логические цепи. Книга может быть рекомендована всем любителям истории.

Содержание книги:
Прелюдия: что было до Средневековья.
1. Первоначальный набросок Европы. IV–VIII века.
О распространении христианства, основоположниках европейской культуры (Св. Августин, Григорий Великий), появлении святых как героев своего времени, становлении сельского хозяйства в Европе и установлении королевской власти.
2. Неудавшаяся Европа: эпоха Каролингов. VIII–X века.
Был ли Карл Верикий первым европейцем? Франция, Германия, Италия как сердце Европы.
3. Европа как мечта и как потенциальная возможность. Тысячный год.
Об империи Оттона I, ожидании конца света, «вновь прибывшие» скандинавы, венгры, славяне.  Возникновении новой святыни на периферии христианского мира — Сантьяго-де-Компостела.
4. Феодальная Европа. XI–XII века.
Сельскохозяйственный прогресс. О дворянстве, рыцарстве, воинских орденах, императорской власти, крестьянстве, паломничестве, еретиках, содомитах, народной культуре, поцелуе в губы и многом другом.
5. «Прекрасная» Европа городов и университетов. XIII век.
Расцвет городов, иерархия городских ремесел. Европейский город: Иерусалим или Вавилон? Достижения торговли: купеческая Европа. Проблема денежных единиц. Итальянцы и ганзейцы. Достижения школ и университетов. Книжная культура. Энциклопедии. Латынь и местные языки. Литературные шедевры. Европа благотворительная. Готическая Европа. Куртуазная Европа. Европа, монголы и Восток.
6. Осень Средневековья или весна Нового времени?
Голод и война. Неурожай. Пушки и порох. Бубонная чума. Смерть, трупы и пляска смерти. Насилие в Европе. Погромы евреев. Великий раскол церкви. Зарождение национального чувства. Книгопечатание. Мир-экономика. Европа открытости и расцвета. Флоренция, цветок Европы? Упрощение карты Европы. Турецкая угроза. Европейский проект Иржи Подебрада из Богемии. Притязания на Атлантику и Африку. Прогресс в кораблестроении и мореплавании.
Заключение.
Хронология.
Избранная библиография.
Указатель имен.

Жак Ле Гофф. Рождение Европы (L'europe est-elle nee au moyen age?). / Перевод: Алина Попова. Предисловие А.О. Чубарьяна. — СПб.: «Александрия», 2014. — 398 с. — Тираж 3000 — Суперобложка — (Серия: Становление Европы)
александр петроченков

В. К. Штрик-Штрикфельдт. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение

Эта книга попала мне в руки на недавней книжной ярмарке на ВДНХ в Москве, хотя ранее я даже не слышал о ней. Оказывается это перевод на русский язык немецкого издания книги почти полувековой давности: Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. — Mainz: Verlag Hase-Koehler, 1970.
Автор книги Вильфрид Карлович Штрик-Штрикфельдт был русским и немецким военным, переводчиком, покровителем и соратником руководителя РОА А. Власова. Он родился в 1896 году в Риге и учился в Реформатской гимназии в Петербурге, которую окончил её в 1915 году и тут же вступил добровольцем в Русскую императорскую армию, где получив офицерское звание, воевал до конца Первой мировой войны. В 1918—1920 годах участвовал в гражданской войне на стороне белых в Прибалтике и под Петроградом. Затем работал по мандату Международного Красного Креста и Нансеновской службы по оказанию помощи голодающим в России.
В 1924—1939 годах жил в Риге, где у него было своё бюро, представлявшее интересы германских и английских предприятий. В конце 1939 года, после «освобождения» Прибалтики и присоединения к СССР по пакту Молотова-Риббентропа, был вместе с другими балтийскими немцами «репатриирован» в Познань. В 1941—1945 годах стал переводчиком и офицером германской армии. Первоначально служил помощником командующего группы армий Центр фельдмаршала Фёдора фон Бока, перемещаясь вместе с его штабом в Варшаву, Барановичи, Борисов, Красный Бор (под Смоленском), а после провала немецкого наступления на Москву 19 декабря 1941 года фон Бок был смещен Гитлером с должности и отправлен «в отпуск». Тогда капитан Штрик получил назначение в ставке в Виннице, а затем в Берлине.
Важно отметить, что многие немецкие офицеры, как, например, фон Бок, вовсе не были национал-социалистами и к Гитлеру и его окружению относились весьма критически, но верно служили Гитлеру, как вышестоящему начальству и главнокомандующему, дисциплинированно выполняя свой конституционный долг. Это довольно подробно рисует в своей книге Штрик-Штрикфельдт, который и сам довольно критично относится к гитлеровцам и к их нацистским деяниям. Он видел, как нацистская идеология заставляла многих немцев относиться к русским и к пленным красноармейцам бесчеловечно, считая их ничтожными унтерменшами. В первые месяцы войны бойцы Красной армии воевать с немцами не хотели, они сдавались в плен целыми соединениями вместе с оружием и военной техникой. К сентябрю 1941 года в плену оказалось более двух миллионов красноармейцев. Немецкие власти не были готовы к столь большому наплыву. Они не могли прокормить такое количество голодных и дать им кров, поэтому в лагерях пленных, которые даже охранять было некому, происходили чудовищные бесчеловечные сцены с драками за еду, доходившие до каннибализма.
Штрик-Штрикфельдт упоминает эпизод, когда под Барановичами они на машине с водителем заблудились в лесу и натолкнулись на группу из 48 советских военных: те, услышав от немецкого офицера русскую речь, тут же сдались, а фактически бросились в плен вместе с оружием. В штабе у фон Бока капитан Штрик принимал участие в допросах пленных советских высших офицеров и генералов. Они зачастую вели себя мужественно, как например, генерал Лукин, у которого были ампутированы ноги. А когда в плен попал генерал Андрей Власов, капитан Штрик-Штрикфельдт постепенно стал ближайшим соратником и другом генерала на протяжении более трех лет. Он разделял и развивал в беседах взгляды на то, что в борьбе с большевизмом и режимом Сталина необходимо создавать Русский Освободительный Комитет (начало его деятельности было положено в Смоленске), а затем и Русскую Освободительную Армию.
Власов утверждал, что без союзнического сотрудничества с русскими национальными силами и РОА немцы никогда не сумеют разгромить Сталина. К русским пленным и к населению на оккупированной территории надо относиться уважительно, как к потенциальным союзникам, считал он. Но понимание этого первоначально не проникало к командованию и окружению Гитлера. Более того, такие идеи не нравились некоторым высшим руководителям Рейха, там опасались русских военных и не доверяли Власову.
Автор объясняет, как сложно было лавировать среди гитлеровских соратников-нацистов. Если «прибалтийский нацист» Розенберг был категорически против всякого сотрудничества с Власовым и РОА, желал физического уничтожения славян и в таком ключе настраивал Гитлера, то среди высшего офицерства Рейха существовала также довольно развитая оппозиция Гитлеру, которая с пониманием относилась к идеям Власова о необходимости организации антисталинской борьбы в России. Такие офицеры всячески помогали Власову, поддерживали и поощряли. Однако после высадки союзников в Нормандии в июне 1944 года большинство из них оказалось в числе участников заговора и неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. Они были схвачены СС и гестапо, которые фактически действовали с применением методов чекистов, как во время чисток 1937 года.
Участник Заговора 20 июля граф Клаус фон Штауффенберг, активно поддерживавший предложения Власова, а также ряд других офицеров-заговорщиков были расстреляны в ночь после провала покушения на Гитлера. Массовые аресты, допросы, приговоры и расстрелы продолжились и позже. Генерал Гелен, будущий создатель разведки BND в ФРГ, активно поддерживавший Власова в числе оппозиционеров, спасся чудом только благодаря госпитализации по болезни. Власов посоветовал Штрик-Штрикфельдту категорически отрицать при расспросах всякое свое знакомство с заговорщиками.
Фактически Власов не принимал никакого участия в войне. Только в сентябре 1944 года, после встречи с Генрихом Гиммлером, который в нацистских верхах вел свою игру против Розенберга, Власову разрешили создать десять дивизий РОА, но потом сократили их число до трех, а в дальнейшем, перед самым завершением войны, разместили РОА в Чехословакии. Оказавшись в советском плену, Власов и 11 его соратников по РОА, выданные американцами советским союзникам, были осуждены и повешены 1 августа 1946 года.
А Штрик-Штрикфельдт скончался 7 сентября 1977 года в Оберштауфене, Южная Бавария, выпустив в 1970 году эту книгу воспоминаний. Он стал прототипом немецкого офицера Ивана Фёдоровича Фрайгаузена в фильме «Поп» (2009) режиссера Владимира Хотиненко, хотя имя Власова и РОА в фильме ни разу не упоминаются. Впрочем, и без того фильм подвергся критике патриотов, решивших, что немецкий офицер в фильме показан слишком позитивно.
Полный текст книги: http://ricolor.org/history/roa/vs/
В. К. Штрик-Штрикфельдт. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение. / Пер. И. Баха и М. Рубцовой. 3-е изд. — М.: Посев, 1993.
александр петроченков

Пушкин о Марине Мнишек: "Ужас, что за полька!"



За фигурами Лжедмитриев Первого и Второго почти совсем затерялась в исторических дебрях Великой смуты худенькая 18-летняя девушка очень невысокого роста. Чтоб в церкви приложиться к иконе ей пришлось пользоваться скамейкой -- так она была мала. А к православной иконе она приложилась 8 мая 1606 года в Кремле во время коронования и венчания с Лжедмитрием I.

Марина Мнишек была законной русской царицей, первой женщиной в русской истории, официально венчаной на царство иерархом Русской Православной церкви патриархом Игнатием. Единственной женщиной, коронованной в России до Екатерины I. Правда, Романовы постарались этот исторический факт вычеркнуть и "забыть".

Вероятно родившийся на Кипре греческий иерарх Игнатий прибыл в Москву в 1595 году в составе миссии Константинопольского патриархата и остался в России. Он принимал участие в коронации Бориса Годунова, а в 1602 году был назначен патриархом Иовом митрополитом Рязанским и Муромским. После смерти Бориса Годунова, как и большинство иерархов Русской церкви, Игнатий примкнул к сторонникам Лжедмитрия. Он первый из архиереев в июне 1605 года выехал в Тулу навстречу самозванцу, признал его и приводил к присяге царю «Дмитрию Ивановичу» народ в Туле. Вместе с самозванцем парадно вступил в Москву, и ему как патриарху предносили посох и крест.

24 июня 1605 года, через четыре дня по вступлении, по совету Лжедмитрия был созван Собор епископов. Собор возвёл Игнатия в патриархи вместо Иова, который согласно составлявшим Собор архиереям, ввиду старости и слепоты не мог управлять паствою. Иов был сослан в Старицкий монастырь. А 30 июня Игнатий разослал окружную грамоту, в которой всем церквам предписывалось петь торжественные молебны о здравии «Димитрия Иоанновича» и его матери инокини Марфы.

Марина Мнишек познакомилась с Лжедмитрием в конце 1604 года и согласилась выйти за него, за что Дмитрий пообещал в обмен на ее руку подарить ей Псков и Новгород, а ее отец обещал ей Смоленск и Северские земли. После захвата Москвы в июне 1605 года, Дмитрий в ноябре выслал в Польшу дипломатическую миссию, чтобы просить руки Марины. В ноябре в Кракове состоялась ее предварительная свадьба per procura (через представителя) московского посланника Афанасия Власьева в присутствии короля Сигизмунда III и многочисленной высокопоставленной шляхты. После этого Марина с отцом и свитой примерно в 4000 человек отправились в Москву.

Патриарх Игнатий короновал Лжедмитрия I и венчал его с Мариной Мнишек в Успенском соборе Кремля 8 мая 1606 года, присоединив её через миропомазание к православию. Но царицей она была совсем недолго: через неделю Лжедмитрий был убит во время восстания в Кремле.

В багаже Марины Мнишек Лжедимитрием I была впервые привезена в Россию столовая вилка. На свадебном пиру в Кремле демонстративное использование вилки шокировало русское боярство и духовенство. В дальнейшем вилка, как символ нерусского происхождения Лжедмитрия (в то время использовали только ложки), стала причиной недовольства противников Лжедмитрия и одним из поводов к восстанию.

Кто бы мог предположить, что в этой малютке скрывается такая сила воли, которой позавидовал бы мужчина: всю свою короткую жизнь (она умерла в 26 лет) Марина Мнишек дралась за свою корону как львица. В этой борьбе она отказалась от отца, от родины, и заплатила за свое право на престол жизнью. Затем она стала женой следующего самозванца, Лжедмитрия Второго, Тушинского вора, выдававшего себя за Первого. Поселившись в Калуге с новым отвратительным ей мужем и новым защитником, фаворитом Заруцким. Здесь она прожила до начала 1611 года, под покровительством одного Заруцкого (Тушинский вор был убит в декабре 1610 года) и с сыном Иваном (патриарх Гермоген называл его «Ивашка Ворёнок»), называвшимся Дмитриевичем и объявленного наследником престола, отцом которого вероятно был Заруцкий.

Подступившее к Москве ополчение заставило Марину бежать в Астрахать, а оттуда вверх по Яику (Уралу). Стрельцы настигли ее и в июне 1614 года в цепях доставили в Москву. Ее трёхлетний сын был повешен, а она, по сообщениям русских послов польскому правительству, «умерла с тоски по своей воле». По другим источникам, она была повешена или утоплена в Коломне.

Имеется предание, согласно которому Марина Мнишек перед своей смертью прокляла род Романовых,
будто бы предсказав, что ни один из Романовых никогда не умрёт своей смертью и что убийства будут продолжаться, пока все Романовы не погибнут. И кажется ее пророчества оказались довольно точными. Кроме того, существует версия, что Марина Мнишек была заточена в Маринкиной круглой башне Коломенского Кремля, где и скончалась.

Мариной Мнишек откровенно восхищался Пушкин. Она центральный персонаж трагедии «Борис Годунов» (1825). Её образ Пушкин расценивал как художественную удачу трагедии («Моя Марина славная баба») и намеревался вернуться к этой исторической фигуре в других произведениях («Она волнует меня как страсть»). И она до самой своей смерти оставалась ужасом Русского государства.
александр петроченков

Алексей Викторович Иванов. Тобол. Мало избранных. Роман-пеплум

Алексей Иванов определяет жанр этого обширного и густонаселенного персонажами исторического и географического произведения пеплум. Ранее была издана первая часть этого романа-пеплума: «Тобол. Много званых» — так назывался первый том грандиозного полотна об освоении русскими Сибири в эпоху Нового времени при «Петре Лексеече». То была толстая книга, 700 страниц. Но второй том пеплума «Тобол. Мало избранных» оказался еще толще — более 825 страниц. Для любителей толстых романов самое то!

Реформы царя Петра перепахали всю страну и достигли Сибири. И все, кто в первом томе «были званы» в эти вольные края, поверяют: «избраны» ли они Сибирью? Оказывается, далеко не все. Беглые раскольники воздвигают свой огненный Корабль — но вознесутся ли в небо души тех, кто проклял себя на земле и в гари решил покончить жизнь? Российские полки идут за золотом в далёкий азиатский город Яркенд — но и они не одолеют бескрайнее пространство степей и сопротивление джунгарских полчищ степняков. Пораженные во время зимней стоянки холодом, цингой и свирепой степной чумой, которая почему-то совсем не берет джунгар, они бесславно понесут потери и ничего не достигнут. Упрямый митрополит, не щадя своих старческих сил, пробивается к священному идолу язычников-инородцев через непроходимую тайгу и сопротивление таёжных демонов. Тобольский архитектон-самоучка по завету отца и тайным знакам старины находит в степи спрятанную в тайнике кольчугу атамана Ермака и выручает из неволи того, кого всем сердцем ненавидит. А степь безбрежна: от калмыцкой Волги до Китая. За амбициями русских в Сибири наблюдают плененные под Полтавой шведы, находящиеся в тобольской ссылке, и бухарские купцы, пришедшие в Сибирь на три столетия раньше Ермака и обратившие в мусульманство тамошних татар. Всемогущий сибирский губернатор князь Гагарин оказывается в лапах государя, уже казнившего сына Алексея, который решает, что для него важнее: своя гордыня или интерес державы?

Для меня так и осталось загадкой, откуда в руках царя Петра оказалась китайская золотая пайцза, спрятанная Семеном Ремизовым за стрехой его дома в Тобольске? И как получилось, что у Ермака было две кольчуги, обладающие магической силой? Какая из них подлинная? И удалось ли найти клад, спрятанный губернатором Гагариным перед отъездом к царю на дознание в подклете разрушенного храма в Тобольске?

Причудливые нити человеческих судеб, протянутые сквозь первую книгу романа, во втором томе завязались в крепкие остросюжетные узлы. Смерть становится частой гостьей. Многие герои романа-пеплума гибнут или становятся совсем старыми, приходя к исходу жизни. Десятки и сотни неизбежных драматических развязок, многие сотни трупов… И далеко не все смерти можно расценить как героические. Большинство смертей совершенно напрасные, ненужные и жестокие. Жизнь вообще не слишком справедлива и всегда заканчивается печально. Но истории отдельных людей романа-пеплума сплетаются в общую невеселую историю страны. А история  страны движется силой яростной борьбы старого с новым, дикости и цивилизации, алчности коррупционеров и самопожертвования идеалистов.

Язык книги Алексея Иванова легким никак не назовешь. Много просторечных искажений современных слов русского языка (Петра в книге называют только Лексеичем, а Меншикова Лександром, Петербург Петербурхом и множество других подобных стилизаций под старину). Много уже давно устаревшей лексики, вышедшей из употребления, и потому почти забытой. Много специальных терминов той эпохи, особенно военных, строительных и религиозных. Громадное количество нерусских слов, почерпнутых в иных культурах и религиях коренных народов Сибири и центральной Азии. Огромное множество непроизносимых азиатских имен, неизвестных званий и топонимов. Причем вся эта чужая русскому уху лексика применяется автором чрезвычайно обильно, обычно без каких-либо пояснений, толкований и перевода на современный русский, что создает местами совершенно несъедобную словесную кашу. Некоторые предложения остаются непонятыми! Незнакомый язык создает плотную непрозрачную ткань, которая становится фоном, на котором разворачиваются исполненные драматизма исторические события. Признаюсь, меня при чтении постоянно удивляла невероятная эрудиция автора. Откуда он все это знает? Для чего столько чужих слов и понятий? И как Алексей Иванов удерживал в памяти такое количество совершенно небанальных и незнакомых слов, многие из которых я впервые в жизни увидел на страницах этого романа.

И на фоне всего этого густого и непостижимого (без помощи Википедии) словесного богатства разворачивается многолюдное действо, всяческие батальные сцены, походы, перестрелки и иные необыкновенные события и приключения, сопровождаемые элементами откровенной мистики. Роман непринужденно населяют духи, шаманы, неожиданно появляются разговорчивые покойники, шастают боги разных религий, происходят всяческие чудеса (неугасимая свеча у умершего митрополита) и галлюцинации…

(Кстати, искренне удивляюсь, как удалось огромный текст романа отредактировать столь тщательно, что я не заметил ни одной опечатки!)

Алексей Викторович Иванов. Тобол. Мало избранных. Роман-пеплум. / Редактор: Елена Шубина. — М.: Издательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2018. — 832 с. — Твердый переплёт. — (Серия: Новый Алексей Иванов). — Доп. тираж 10000.

Алексей Иванов. Тобол. Много званых
александр петроченков

Маршал Иван Конев: «Сталинская победа — это всенародная беда»

Маршал Советского Союза (1944), дважды Герой Советского Союза (1944, 1945) Иван Степанович Конев (1897-1973) советский полководец.
Степан Кашурко — бывший помощник по особым поручениям маршала Конева, генерал-полковник, Президент Центра розыска и увековечивания без вести пропавших и погибших защитников Отечества:
В канун 25-летия Победы маршал Конев попросил меня помочь ему написать заказную статью для «Комсомольской правды». Обложившись всевозможной литературой, я быстро набросал «каркас» ожидаемой «Комсомолкой» победной реляции в духе того времени и на следующий день пришел к полководцу. По всему было видно: сегодня он не в духе.
— Читай, — буркнул Конев, а сам нервно заходил по просторному кабинету. Похоже, его терзала мысль о чем-то наболевшем.
Горделиво приосанившись, я начал с пафосом, надеясь услышать похвалу: «Победа — это великий праздник. День всенародного торжества и ликования. Это...»
— Хватит! — сердито оборвал маршал. — Хватит ликовать! Тошно слушать. Ты лучше скажи, в вашем роду все пришли с войны? Все во здравии вернулись?
— Нет. Мы недосчитались девятерых человек, из них пятеро пропали без вести, — пробормотал я, недоумевая, к чему это он клонит. — И еще трое приковыляли на костылях.
— А сколько сирот осталось? — не унимался он.
— Двадцать пять малолетних детей и шестеро немощных стариков.
— Ну и как им жилось? Государство обеспечило их?
— Не жили, а прозябали, — признался я. — Да и сейчас не лучше. За без вести пропавших кормильцев денег не положено... Их матери и вдовы глаза повыплакали, а все надеются: вдруг хоть кто-нибудь вернется. Совсем извелись...
— Так какого черта ты ликуешь, когда твои родственники горюют! Да и могут ли радоваться семьи тридцати миллионов погибших и сорока миллионов искалеченных и изуродованных солдат? Они мучаются, они страдают вместе с калеками, получающими гроши от государства...
Я был ошеломлен. Таким я Конева видел впервые. Позже узнал, что его привела в ярость реакция Брежнева и Суслова, отказавших маршалу, попытавшемуся добиться от государства надлежащей заботы о несчастных фронтовиках, хлопотавшему о пособиях неимущим семьям пропавших без вести.
Иван Степанович достал из письменного стола докладную записку, видимо, ту самую, с которой безуспешно ходил к будущему маршалу, четырежды Герою Советского Союза, кавалеру «Ордена Победы» и трижды идеологу Советского Союза. Протягивая мне этот документ, он проворчал с укоризной:
— Ознакомься, каково у нас защитникам Родины. И как живется их близким. До ликованья ли ИМ?!
Бумага с грифом «Совершенно секретно» пестрела цифрами. Чем больше я в них вникал, тем больнее щемило сердце: «...Ранено 46 миллионов 250 тысяч. Вернулись домой с разбитыми черепами 775 тысяч фронтовиков. Одноглазых 155 тысяч, слепых 54 тысячи. С изуродованными лицами 501342. С кривыми шеями 157565. С разорванными животами 444046. С поврежденными позвоночниками 143241. С ранениями в области таза 630259. С оторванными половыми органами 28648. Одноруких 3 миллиона 147. Безруких 1 миллион 10 тысяч. Одноногих 3 миллиона 255 тысяч. Безногих 1 миллион 121 тысяча. С частично оторванными руками и ногами 418905. Так называемых „самоваров“, безруких и безногих — 85942».
— Ну, а теперь взгляни вот на это, — продолжал просвещать меня Иван Степанович.
«За три дня, к 25 июня, противник продвинулся вглубь страны на 250 километров. 28 июня взял столицу Белоруссии Минск. Обходным маневром стремительно приближается к Смоленску. К середине июля из 170 советских дивизий 28 оказались в полном окружении, а 70 понесли катастрофические потери. В сентябре этого же 41-го под Вязьмой были окружены 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артполк Резерва Главного командования и полевые Управления четырех армий. В Брянском котле очутились 27 дивизий, 2 танковые бригады, 19 артполков и полевые Управления трех армий. Всего же в 1941-м в окружение попали и не вышли из него 92 из 170 советских дивизий, 50 артиллерийских полков, 11 танковых бригад и полевые Управления 7 армий. В день нападения фашистской Германии на Советский Союз, 22 июня, Президиум Верховного Совета СССР объявил о мобилизации военнообязанных 13 возрастов — 1905-1918 годов. Мгновенно мобилизовано было свыше 10 миллионов человек. Из 2-х с половиной миллионов добровольцев было сформировано 50 ополченческих дивизий и 200 отдельных стрелковых полков, которые были брошены в бой без обмундирования и практически без надлежащего вооружения. Из двух с половиной миллионов ополченцев в живых осталось немногим более 150 тысяч».
Говорилось там и о военнопленных. В частности, о том, что в 1941 году попали в гитлеровский плен: под Гродно-Минском — 300 тысяч советских воинов, в Витебско-Могилёвско-Гомелъском котле — 580 тысяч, в Киевско-Уманьском — 768 тысяч. Под Черниговом и в районе Мариуполя — еще 250 тысяч. В Брянско-Вяземском котле оказались 663 тысячи, и т.д. Если собраться с духом и все это сложить, выходило, что в итоге за годы Великой Отечественной войны в фашистском плену умирали от голода, холода и безнадежности около четырех миллионов советских бойцов и командиров, объявленных Сталиным врагами и дезертирами.
Подобает вспомнить и тех, кто, отдав жизнь за неблагодарное отечество, не дождался даже достойного погребения. Ведь по вине того же Сталина похоронных команд в полках и дивизиях не было — вождь с апломбом записного хвастуна утверждал, что нам они ни к чему: доблестная Красная Армия врага разобьет на его территории, сокрушит могучим ударом, сама же обойдется малой кровью. Расплата за эту самодовольную чушь оказалась жестокой, но не для генералиссимуса, а для бойцов и командиров, чья участь так мало его заботила. По лесам, полям и оврагам страны остались истлевать без погребения кости более двух миллионов героев. В официальных документах они числились пропавшими без вести — недурная экономия для государственной казны, если вспомнить, сколько вдов и сирот остались без пособия.
В том давнем разговоре маршал коснулся и причин катастрофы, в начале войны постигшей нашу «непобедимую и легендарную» Красную армию. На позорное отступление и чудовищные потери ее обрекла предвоенная сталинская чистка рядов командного состава армии. В наши дни это знает каждый, кроме неизлечимых почитателей генералиссимуса (да и те, пожалуй, в курсе, только прикидываются простачками), а ту эпоху подобное заявление потрясало. И разом на многое открывало глаза. Чего было ожидать от обезглавленной армии, где опытные кадровые военачальники вплоть до командиров батальона отправлены в лагеря или под расстрел, а вместо них назначены молодые, не нюхавшие пороху лейтенанты и политруки..."
— Хватит! — вздохнул маршал, отбирая у меня страшный документ, цифры которого не укладывались в голове. — Теперь понятно, что к чему? Ну, и как ликовать будем? О чем писать в газету, о какой Победе? Сталинской? А может, Пирровой? Ведь нет разницы!
— Товарищ маршал, я в полной растерянности. Но, думаю, писать надо по-советски.., — запнувшись, я уточнил: — по совести. Только теперь вы сами пишите, вернее, диктуйте, а я буду записывать.
— Пиши, записывай на магнитофон, в другой раз такого уж от меня не услышишь!
И я трясущейся от волнения рукой принялся торопливо строчить:
«Что такое победа? — говорил Конев. — Наша, сталинская победа? Прежде всего, это всенародная беда. День скорби советского народа по великому множеству погибших. Это реки слез и море крови. Миллионы искалеченных. Миллионы осиротевших детей и беспомощных стариков. Это миллионы исковерканных судеб, не состоявшихся семей, не родившихся детей. Миллионы замученных в фашистских, а затем и в советских лагерях патриотов Отечества». Тут ручка-самописка, как живая, выскользнула из моих дрожащих пальцев.
— Товарищ маршал, этого же никто не напечатает! — взмолился я.
— Ты знай, пиши, сейчас-то нет, зато наши потомки напечатают. Они должны знать правду, а не сладкую ложь об этой Победе! Об этой кровавой бойне! Чтобы в будущем быть бдительными, не позволять прорываться к вершинам власти дьяволам в человеческом обличье, мастерам разжигать войны.
— И вот еще чего не забудь, — продолжал Конев. — Какими хамскими кличками в послевоенном обиходе наградили всех инвалидов! Особенно в соцобесах и медицинских учреждениях. Калек с надорванными нервами и нарушенной психикой там не жаловали. С трибун ораторы кричали, что народ не забудет подвига своих сынов, а в этих учреждениях бывших воинов с изуродованными лицами прозвали «квазимодами» («Эй, Нина, пришел твой квазимода!» — без стеснения перекликались тетки из персонала), одноглазых — «камбалами», инвалидов с поврежденным позвоночником — «паралитиками», с ранениями в область таза — «кривобокими». Одноногих на костылях именовали «кенгуру». Безруких величали «бескрылыми», а безногих на роликовых самодельных тележках — «самокатами». Тем же, у кого были частично оторваны конечности, досталось прозвище «черепахи». В голове не укладывается! — с каждым словом Иван Степанович распалялся все сильнее.
— Что за тупой цинизм? До этих людей, похоже, не доходило, кого они обижают! Проклятая война выплеснула в народ гигантскую волну изуродованных фронтовиков, государство обязано было создать им хотя бы сносные условия жизни, окружить вниманием и заботой, обеспечить медицинским обслуживанием и денежным содержанием. Вместо этого послевоенное правительство, возглавляемое Сталиным, назначив несчастным грошовые пособия, обрекло их на самое жалкое прозябание. Да еще с целью экономии бюджетных средств подвергало калек систематическим унизительным переосвидетельствованиям во ВТЭКах (врачебно-трудовых экспертных комиссиях): мол, проверим, не отросли ли у бедолаги оторванные руки или ноги?! Все норовили перевести пострадавшего защитника родины, и без того нищего, на новую группу инвалидности, лишь бы урезать пенсионное пособие...
О многом говорил в тот день маршал. И о том, что бедность и основательно подорванное здоровье, сопряженные с убогими жилищными условиями, порождали безысходность, пьянство, упреки измученных жен, скандалы и нестерпимую обстановку в семьях. В конечном счете, это приводило к исходу физически ущербных фронтовиков из дома на улицы, площади, вокзалы и рынки, где они зачастую докатывались до попрошайничества и разнузданного поведения. Доведенные до отчаяния герои мало-помалу оказывались на дне, но не их надо за это винить.
К концу сороковых годов в поисках лучшей жизни в Москву хлынул поток обездоленных военных инвалидов с периферии. Столица переполнилась этими теперь уже никому не нужными людьми. В напрасном чаянии защиты и справедливости они стали митинговать, досаждать властям напоминаниями о своих заслугах, требовать, беспокоить. Это, разумеется, не пришлось по душе чиновникам столичных и правительственных учреждений. Государственные мужи принялись ломать голову, как бы избавиться от докучной обузы.
И вот летом 49-го Москва стала готовиться к празднованию юбилея обожаемого вождя. Столица ждала гостей из зарубежья: чистилась, мылась. А тут эти фронтовики — костыльники, колясочники, ползуны, всякие там «черепахи» — до того «обнаглели», что перед самым Кремлем устроили демонстрацию. Страшно не понравилось это вождю народов. И он изрек: «Очистить Москву от „мусора“!»
Власть предержащие только того и ждали. Началась массовая облава на надоедливых, «портящих вид столицы» инвалидов. Охотясь, как за бездомными собаками, правоохранительные органы, конвойные войска, партийные и беспартийные активисты в считанные дни выловили на улицах, рынках, вокзалах и даже на кладбищах и вывезли из Москвы перед юбилеем «дорогого и любимого Сталина» выброшенных на свалку истории искалеченных защитников этой самой праздничной Москвы.
И ссыльные солдаты победоносной армии стали умирать. То была скоротечная гибель: не от ран — от обиды, кровью закипавшей в сердцах, с вопросом, рвущимся сквозь стиснутые зубы: «За что, товарищ Сталин?»
Так вот мудро и запросто решили, казалось бы, неразрешимую проблему с воинами-победителями, пролившими свою кровь «За Родину! За Сталина!».
— Да уж, что-что, а эти дела наш вождь мастерски проделывал. Тут ему было не занимать решимости — даже целые народы выселял, — с горечью заключил прославленный полководец Иван Конев."
Из книги Игоря Гарина «Другая правда о Второй мировой ч. 1. Документы»