?

Log in

No account? Create an account
александр петроченков

apetrochenkov


Александр Петроченков


Entries by category: история

Яков Канторович. Процессы о колдовстве в Европе и Российской империи
александр петроченков
apetrochenkov
С конца XIV до второй половины XVIII века во всех странах Европы не переставали пылать костры, раздуваемые невежеством, религиозным фанатизмом и суеверием. Множество невинных людей после страшных мучений и пыток, обрекались на смерть по обвинению в связи с дьяволом, в колдовстве и чудовищных преступлениях.

Один из иезуитов писал в конце XVI века: «Наши тюрьмы переполнены ведьмами и колдунами. Не проходит дня, чтобы наши судьи не запачкали своих рук в их крови и чтобы мы не возвращались домой, содрогаясь от печальных мыслей об ужасных, отвратительных вещах, в которых эти ведьмы признаются. Но дьявол так искусен, что мы едва успеваем отправить ведьм на костер, как из их пепла возникают новые ведьмы».

Инквизиторы трудились на славу: только в правление короля Франциска I во Франции было сожжено свыше ста тысяч женщин. То же самое происходило по всей Европе — в Испании, Германии, Австрии, Венгрии, Чехии, других странах. Уничтожали красавиц и дурнушек, умниц и психически больных, возводили на костры по обвинению в сношениях с дьяволом древних старух и десятилетних девочек, которые так или иначе выделялись из обезличенной толпы.

В другой книге я прочитал, что за четыре столетия инквизиции в Европе были сожжены в общей сложности около девяти миллионов ведьм. Инквизицию прежде всего интересовали именно сексуальные сношения ведьмы с дьяволом. А если у нее был муж, то и тому был уготован путь на костер, словно речь шла о венерической болезни.

Ведьмой могла стать любая женщина с какими-либо психическими или анатомическим отклонениями. На костер можно было угодить за крупное родимое пятно. А особенно инквизиторов убеждали гинекологические особенности – необычно большой клитор или особенно крупные малые половые губы. Инквизиция показывала такую ведьму толпе перед казнью, демонстрируя тем самым доказательство дьявольских происков.

Хотя чародейство известно в России с самых давних времен, история колдовства в России значительно отличается от истории колдовства в Западной Европе, так как философско-теологическая литература была слабо развита, и в складе древнерусской жизни представления о дьяволе оставались бледными зачатками, которые не развились в стройную систему демонологических учений, как на Западе. Церковь не считала своей задачей борьбу с дьяволом. Поэтому у нас не было систематизированного преследования ведьм. Пыткам и казням подвергались еретики и раскольники, а колдуны обходились штрафом в пользу церкви или потерпевшего, очистительной присягой и церковной епитимьей.

Однако верования в колдовство и ведьм распространены в народе и в настоящее время. Это особенно характерно для Малороссии, утверждает автор. Колдуны и ведьмы – обыкновенные люди, живущие среди людей, всем в деревнях известные. Чаровницы зельем и приговорами причиняют людям зло, вмешиваются в частную жизнь и любовные отношения, чинят неурожаи и стихийные бедствия, причиняют нездоровье и смерть.

Писатель и юрист Яков Канторович подробно пишет о том, как это происходило — как писались доносы, собирались улики, велось следствие, как происходили казни. Зачастую описания пыток и казней весьма натуралистичны. В предисловии автор перечисляет все источники, откуда почерпнуты описываемые в книге ужасающие подробности.

Яков Канторович. Процессы о колдовстве в Европе и Российской империи. — М.: Ломоносовъ, 2014. — 192 с. — Тираж 1000. — Твердый переплет. — (Серия: История. География. Этнография)

Массимо Ливи Баччи. Демографическая история Европы
александр петроченков
apetrochenkov
Массимо Ливи Баччи, профессор Флорентийского университета, сенатор, президент всемирной ассоциации демографов, в этой книге прослеживает эволюцию изменения народонаселения Европы. Начинается исследование протяженностью тысячу лет с XI в. н. э. — с тех самых ранних времен, о которых существуют достоверные исторические данные.

Автор анализирует основные причины, определившие периоды демографического роста, спада и возобновления роста населения континента за прошедшую тысячу лет: природные и продовольственные условия, эпидемии чумы и холеры, войны, миграции, изменение отношения к браку, прогресс медицины. Демографическое развитие предстает перед читателем как история непрерывного противоборства человеческого сообщества с ограничивающими факторами — природными и антропогенными. Климат с его малыми ледниковыми периодами привел к возникновению многих инфекционных болезней, самой страшной из которых была Великая чума, занесенная в Европу в 1347 году из Крыма, и затем периодически возникавшая вновь каждые 10-20 лет до 1720 года. О масштабах потерь населения от чумы говорит такой факт: в результате эпидемии чумы в 1348 году население Англии сократилось с 7 млн. до 2 млн. человек — на 70%.

И лишь в XIX веке в этом противоборстве происходят радикальные изменения: старый демографический порядок, главными признаками которого были ранняя смертность и многодетные семьи, сменяется в Европе новым, характеризующимся низкой рождаемостью и большей продолжительностью жизни. Но эти же изменения принесли с собой ряд новых, пока еще не решенных проблем и разделили современный мир на две демографические системы.

Предисловие к этой книге серии «Становление Европы» написал французский историк Жак Ле Гофф, составитель этой серии, изучающей различные аспекты строительства Европы.

Содержание книги:
Жак Ле Гофф. От составителя серии.
1. Цифры.
Демографическое развитие за тысячу лет. Выбор методики.
2. Пространство.
География и окружающая среда. Основные пространства до Великой чумы. Интенсивное заселение и мелиоративные работы.
3. Продукты питания.
Питание, инфекции и смертность. Хлеб и то, что с хлебом. Неурожаи и голод. Парадоксы и реальность.
4. Микробы и болезни.
Хрупкость жизни. Чума: партия для четырех игроков. Конец игры. Демографические потери.
5. Системы.
Демографические системы. Англия, Франция, Германия. Брак. Рождаемость. Детская смертность. Миграции.
6. Великое преобразование (1800–1914)
Численное выражение демографической экспансии и ее интерпретации. Два месяца в год: жизнь удлиняется. Возникновение контроля за рождаемостью.
7. Завершение демографического перехода.
Демографическая ситуация в ХХ веке: смертность и рождаемость. Миграции, структуры, модели. Политика. Экономика. Ценности.
Примечания
Указатель имен

Массимо Ливи Баччи. Демографическая история Европы (La popolazione nella storia d'Europa). / Перевод: Анастасия Миролюбивая. — СПб.: «Александрия», 2010. — 304 с. — Тираж 2500 — Суперобложка, твердый переплет — (Серия: Становление Европы)

Жак Ле Гофф. Рождение Европы
александр петроченков
apetrochenkov
Жак Ле Гофф — знаменитый французский историк, медиевист, излагает свое видение рождения современной Европы, прослеживая исторический путь от крушения Западной Римской империи до Великих географических открытий. Средние века он не считает беспросветно «тёмными» и рассматривает историю континента, прежде всего, с точки зрения складывающейся европейской идентичности. Средние века стали периодом, когда сформировались основные черты знакомой нам Европы, хотя понятие «Европа» встречается уже в документах VII века, а первая попытка ее объединения восходит к следующему столетию. На протяжении всего Средневековья складывались отличительные особенности Европы как особой социокультурной общности объединенной христианскими ценностями, и возникали первые ростки общеевропейского самосознания.

Эта книга совсем не академическая, а скорее легкая и популярная мини-энциклопедия, предназначенная для начинающего читателя. Она готовилась к эпохальному событию перехода Евросоюза к единой валюте. Поэтому политический заказ очевиден. История рождения Европы слишком обширна, чтобы найти необходимый компромисс в объеме текста, поэтому материал подается скорее в духе «галопом по Европам», на каждый тезис автор отводит лишь коротенький абзац. Но читается книга быстро и легко, в самый раз для начального уровня ознакомления.

«Рождение Европы» Жака Ле Гоффа является одним из томов международной серии «Становление Европы». Книги этой серии позиционируются как популярные. Но эту книгу я бы назвал не столько научно-популярной, сколько публицистической. В оригинале по-французски книга называется несколько иначе, чем в русском переводе: «Не родилась ли Европа в Средние века?» И такое название точнее отражает задачу, которую ставил перед собой автор. Именно на этот вопрос он ищет ответ и аргументирует свой вывод в этой книге.

Эта книга Ле Гоффа написана блестяще, энциклопедические знания позволяют автору свободно препарировать исторические события, выстраивая их в стройные логические цепи. Книга может быть рекомендована всем любителям истории.

Содержание книги:
Прелюдия: что было до Средневековья.
1. Первоначальный набросок Европы. IV–VIII века.
О распространении христианства, основоположниках европейской культуры (Св. Августин, Григорий Великий), появлении святых как героев своего времени, становлении сельского хозяйства в Европе и установлении королевской власти.
2. Неудавшаяся Европа: эпоха Каролингов. VIII–X века.
Был ли Карл Верикий первым европейцем? Франция, Германия, Италия как сердце Европы.
3. Европа как мечта и как потенциальная возможность. Тысячный год.
Об империи Оттона I, ожидании конца света, «вновь прибывшие» скандинавы, венгры, славяне.  Возникновении новой святыни на периферии христианского мира — Сантьяго-де-Компостела.
4. Феодальная Европа. XI–XII века.
Сельскохозяйственный прогресс. О дворянстве, рыцарстве, воинских орденах, императорской власти, крестьянстве, паломничестве, еретиках, содомитах, народной культуре, поцелуе в губы и многом другом.
5. «Прекрасная» Европа городов и университетов. XIII век.
Расцвет городов, иерархия городских ремесел. Европейский город: Иерусалим или Вавилон? Достижения торговли: купеческая Европа. Проблема денежных единиц. Итальянцы и ганзейцы. Достижения школ и университетов. Книжная культура. Энциклопедии. Латынь и местные языки. Литературные шедевры. Европа благотворительная. Готическая Европа. Куртуазная Европа. Европа, монголы и Восток.
6. Осень Средневековья или весна Нового времени?
Голод и война. Неурожай. Пушки и порох. Бубонная чума. Смерть, трупы и пляска смерти. Насилие в Европе. Погромы евреев. Великий раскол церкви. Зарождение национального чувства. Книгопечатание. Мир-экономика. Европа открытости и расцвета. Флоренция, цветок Европы? Упрощение карты Европы. Турецкая угроза. Европейский проект Иржи Подебрада из Богемии. Притязания на Атлантику и Африку. Прогресс в кораблестроении и мореплавании.
Заключение.
Хронология.
Избранная библиография.
Указатель имен.

Жак Ле Гофф. Рождение Европы (L'europe est-elle nee au moyen age?). / Перевод: Алина Попова. Предисловие А.О. Чубарьяна. — СПб.: «Александрия», 2014. — 398 с. — Тираж 3000 — Суперобложка — (Серия: Становление Европы)

В. К. Штрик-Штрикфельдт. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение
александр петроченков
apetrochenkov
Эта книга попала мне в руки на недавней книжной ярмарке на ВДНХ в Москве, хотя ранее я даже не слышал о ней. Оказывается это перевод на русский язык немецкого издания книги почти полувековой давности: Strik-Strikfeldt W. Gegen Stalin und Hitler. — Mainz: Verlag Hase-Koehler, 1970.
Автор книги Вильфрид Карлович Штрик-Штрикфельдт был русским и немецким военным, переводчиком, покровителем и соратником руководителя РОА А. Власова. Он родился в 1896 году в Риге и учился в Реформатской гимназии в Петербурге, которую окончил её в 1915 году и тут же вступил добровольцем в Русскую императорскую армию, где получив офицерское звание, воевал до конца Первой мировой войны. В 1918—1920 годах участвовал в гражданской войне на стороне белых в Прибалтике и под Петроградом. Затем работал по мандату Международного Красного Креста и Нансеновской службы по оказанию помощи голодающим в России.
В 1924—1939 годах жил в Риге, где у него было своё бюро, представлявшее интересы германских и английских предприятий. В конце 1939 года, после «освобождения» Прибалтики и присоединения к СССР по пакту Молотова-Риббентропа, был вместе с другими балтийскими немцами «репатриирован» в Познань. В 1941—1945 годах стал переводчиком и офицером германской армии. Первоначально служил помощником командующего группы армий Центр фельдмаршала Фёдора фон Бока, перемещаясь вместе с его штабом в Варшаву, Барановичи, Борисов, Красный Бор (под Смоленском), а после провала немецкого наступления на Москву 19 декабря 1941 года фон Бок был смещен Гитлером с должности и отправлен «в отпуск». Тогда капитан Штрик получил назначение в ставке в Виннице, а затем в Берлине.
Важно отметить, что многие немецкие офицеры, как, например, фон Бок, вовсе не были национал-социалистами и к Гитлеру и его окружению относились весьма критически, но верно служили Гитлеру, как вышестоящему начальству и главнокомандующему, дисциплинированно выполняя свой конституционный долг. Это довольно подробно рисует в своей книге Штрик-Штрикфельдт, который и сам довольно критично относится к гитлеровцам и к их нацистским деяниям. Он видел, как нацистская идеология заставляла многих немцев относиться к русским и к пленным красноармейцам бесчеловечно, считая их ничтожными унтерменшами. В первые месяцы войны бойцы Красной армии воевать с немцами не хотели, они сдавались в плен целыми соединениями вместе с оружием и военной техникой. К сентябрю 1941 года в плену оказалось более двух миллионов красноармейцев. Немецкие власти не были готовы к столь большому наплыву. Они не могли прокормить такое количество голодных и дать им кров, поэтому в лагерях пленных, которые даже охранять было некому, происходили чудовищные бесчеловечные сцены с драками за еду, доходившие до каннибализма.
Штрик-Штрикфельдт упоминает эпизод, когда под Барановичами они на машине с водителем заблудились в лесу и натолкнулись на группу из 48 советских военных: те, услышав от немецкого офицера русскую речь, тут же сдались, а фактически бросились в плен вместе с оружием. В штабе у фон Бока капитан Штрик принимал участие в допросах пленных советских высших офицеров и генералов. Они зачастую вели себя мужественно, как например, генерал Лукин, у которого были ампутированы ноги. А когда в плен попал генерал Андрей Власов, капитан Штрик-Штрикфельдт постепенно стал ближайшим соратником и другом генерала на протяжении более трех лет. Он разделял и развивал в беседах взгляды на то, что в борьбе с большевизмом и режимом Сталина необходимо создавать Русский Освободительный Комитет (начало его деятельности было положено в Смоленске), а затем и Русскую Освободительную Армию.
Власов утверждал, что без союзнического сотрудничества с русскими национальными силами и РОА немцы никогда не сумеют разгромить Сталина. К русским пленным и к населению на оккупированной территории надо относиться уважительно, как к потенциальным союзникам, считал он. Но понимание этого первоначально не проникало к командованию и окружению Гитлера. Более того, такие идеи не нравились некоторым высшим руководителям Рейха, там опасались русских военных и не доверяли Власову.
Автор объясняет, как сложно было лавировать среди гитлеровских соратников-нацистов. Если «прибалтийский нацист» Розенберг был категорически против всякого сотрудничества с Власовым и РОА, желал физического уничтожения славян и в таком ключе настраивал Гитлера, то среди высшего офицерства Рейха существовала также довольно развитая оппозиция Гитлеру, которая с пониманием относилась к идеям Власова о необходимости организации антисталинской борьбы в России. Такие офицеры всячески помогали Власову, поддерживали и поощряли. Однако после высадки союзников в Нормандии в июне 1944 года большинство из них оказалось в числе участников заговора и неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. Они были схвачены СС и гестапо, которые фактически действовали с применением методов чекистов, как во время чисток 1937 года.
Участник Заговора 20 июля граф Клаус фон Штауффенберг, активно поддерживавший предложения Власова, а также ряд других офицеров-заговорщиков были расстреляны в ночь после провала покушения на Гитлера. Массовые аресты, допросы, приговоры и расстрелы продолжились и позже. Генерал Гелен, будущий создатель разведки BND в ФРГ, активно поддерживавший Власова в числе оппозиционеров, спасся чудом только благодаря госпитализации по болезни. Власов посоветовал Штрик-Штрикфельдту категорически отрицать при расспросах всякое свое знакомство с заговорщиками.
Фактически Власов не принимал никакого участия в войне. Только в сентябре 1944 года, после встречи с Генрихом Гиммлером, который в нацистских верхах вел свою игру против Розенберга, Власову разрешили создать десять дивизий РОА, но потом сократили их число до трех, а в дальнейшем, перед самым завершением войны, разместили РОА в Чехословакии. Оказавшись в советском плену, Власов и 11 его соратников по РОА, выданные американцами советским союзникам, были осуждены и повешены 1 августа 1946 года.
А Штрик-Штрикфельдт скончался 7 сентября 1977 года в Оберштауфене, Южная Бавария, выпустив в 1970 году эту книгу воспоминаний. Он стал прототипом немецкого офицера Ивана Фёдоровича Фрайгаузена в фильме «Поп» (2009) режиссера Владимира Хотиненко, хотя имя Власова и РОА в фильме ни разу не упоминаются. Впрочем, и без того фильм подвергся критике патриотов, решивших, что немецкий офицер в фильме показан слишком позитивно.
Полный текст книги: http://ricolor.org/history/roa/vs/
В. К. Штрик-Штрикфельдт. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское Освободительное Движение. / Пер. И. Баха и М. Рубцовой. 3-е изд. — М.: Посев, 1993.

Пушкин о Марине Мнишек: "Ужас, что за полька!"
александр петроченков
apetrochenkov


За фигурами Лжедмитриев Первого и Второго почти совсем затерялась в исторических дебрях Великой смуты худенькая 18-летняя девушка очень невысокого роста. Чтоб в церкви приложиться к иконе ей пришлось пользоваться скамейкой -- так она была мала. А к православной иконе она приложилась 8 мая 1606 года в Кремле во время коронования и венчания с Лжедмитрием I.

Марина Мнишек была законной русской царицей, первой женщиной в русской истории, официально венчаной на царство иерархом Русской Православной церкви патриархом Игнатием. Единственной женщиной, коронованной в России до Екатерины I. Правда, Романовы постарались этот исторический факт вычеркнуть и "забыть".

Вероятно родившийся на Кипре греческий иерарх Игнатий прибыл в Москву в 1595 году в составе миссии Константинопольского патриархата и остался в России. Он принимал участие в коронации Бориса Годунова, а в 1602 году был назначен патриархом Иовом митрополитом Рязанским и Муромским. После смерти Бориса Годунова, как и большинство иерархов Русской церкви, Игнатий примкнул к сторонникам Лжедмитрия. Он первый из архиереев в июне 1605 года выехал в Тулу навстречу самозванцу, признал его и приводил к присяге царю «Дмитрию Ивановичу» народ в Туле. Вместе с самозванцем парадно вступил в Москву, и ему как патриарху предносили посох и крест.

24 июня 1605 года, через четыре дня по вступлении, по совету Лжедмитрия был созван Собор епископов. Собор возвёл Игнатия в патриархи вместо Иова, который согласно составлявшим Собор архиереям, ввиду старости и слепоты не мог управлять паствою. Иов был сослан в Старицкий монастырь. А 30 июня Игнатий разослал окружную грамоту, в которой всем церквам предписывалось петь торжественные молебны о здравии «Димитрия Иоанновича» и его матери инокини Марфы.

Марина Мнишек познакомилась с Лжедмитрием в конце 1604 года и согласилась выйти за него, за что Дмитрий пообещал в обмен на ее руку подарить ей Псков и Новгород, а ее отец обещал ей Смоленск и Северские земли. После захвата Москвы в июне 1605 года, Дмитрий в ноябре выслал в Польшу дипломатическую миссию, чтобы просить руки Марины. В ноябре в Кракове состоялась ее предварительная свадьба per procura (через представителя) московского посланника Афанасия Власьева в присутствии короля Сигизмунда III и многочисленной высокопоставленной шляхты. После этого Марина с отцом и свитой примерно в 4000 человек отправились в Москву.

Патриарх Игнатий короновал Лжедмитрия I и венчал его с Мариной Мнишек в Успенском соборе Кремля 8 мая 1606 года, присоединив её через миропомазание к православию. Но царицей она была совсем недолго: через неделю Лжедмитрий был убит во время восстания в Кремле.

В багаже Марины Мнишек Лжедимитрием I была впервые привезена в Россию столовая вилка. На свадебном пиру в Кремле демонстративное использование вилки шокировало русское боярство и духовенство. В дальнейшем вилка, как символ нерусского происхождения Лжедмитрия (в то время использовали только ложки), стала причиной недовольства противников Лжедмитрия и одним из поводов к восстанию.

Кто бы мог предположить, что в этой малютке скрывается такая сила воли, которой позавидовал бы мужчина: всю свою короткую жизнь (она умерла в 26 лет) Марина Мнишек дралась за свою корону как львица. В этой борьбе она отказалась от отца, от родины, и заплатила за свое право на престол жизнью. Затем она стала женой следующего самозванца, Лжедмитрия Второго, Тушинского вора, выдававшего себя за Первого. Поселившись в Калуге с новым отвратительным ей мужем и новым защитником, фаворитом Заруцким. Здесь она прожила до начала 1611 года, под покровительством одного Заруцкого (Тушинский вор был убит в декабре 1610 года) и с сыном Иваном (патриарх Гермоген называл его «Ивашка Ворёнок»), называвшимся Дмитриевичем и объявленного наследником престола, отцом которого вероятно был Заруцкий.

Подступившее к Москве ополчение заставило Марину бежать в Астрахать, а оттуда вверх по Яику (Уралу). Стрельцы настигли ее и в июне 1614 года в цепях доставили в Москву. Ее трёхлетний сын был повешен, а она, по сообщениям русских послов польскому правительству, «умерла с тоски по своей воле». По другим источникам, она была повешена или утоплена в Коломне.

Имеется предание, согласно которому Марина Мнишек перед своей смертью прокляла род Романовых,
будто бы предсказав, что ни один из Романовых никогда не умрёт своей смертью и что убийства будут продолжаться, пока все Романовы не погибнут. И кажется ее пророчества оказались довольно точными. Кроме того, существует версия, что Марина Мнишек была заточена в Маринкиной круглой башне Коломенского Кремля, где и скончалась.

Мариной Мнишек откровенно восхищался Пушкин. Она центральный персонаж трагедии «Борис Годунов» (1825). Её образ Пушкин расценивал как художественную удачу трагедии («Моя Марина славная баба») и намеревался вернуться к этой исторической фигуре в других произведениях («Она волнует меня как страсть»). И она до самой своей смерти оставалась ужасом Русского государства.

Алексей Викторович Иванов. Тобол. Мало избранных. Роман-пеплум
александр петроченков
apetrochenkov
Алексей Иванов определяет жанр этого обширного и густонаселенного персонажами исторического и географического произведения пеплум. Ранее была издана первая часть этого романа-пеплума: «Тобол. Много званых» — так назывался первый том грандиозного полотна об освоении русскими Сибири в эпоху Нового времени при «Петре Лексеече». То была толстая книга, 700 страниц. Но второй том пеплума «Тобол. Мало избранных» оказался еще толще — более 825 страниц. Для любителей толстых романов самое то!

Реформы царя Петра перепахали всю страну и достигли Сибири. И все, кто в первом томе «были званы» в эти вольные края, поверяют: «избраны» ли они Сибирью? Оказывается, далеко не все. Беглые раскольники воздвигают свой огненный Корабль — но вознесутся ли в небо души тех, кто проклял себя на земле и в гари решил покончить жизнь? Российские полки идут за золотом в далёкий азиатский город Яркенд — но и они не одолеют бескрайнее пространство степей и сопротивление джунгарских полчищ степняков. Пораженные во время зимней стоянки холодом, цингой и свирепой степной чумой, которая почему-то совсем не берет джунгар, они бесславно понесут потери и ничего не достигнут. Упрямый митрополит, не щадя своих старческих сил, пробивается к священному идолу язычников-инородцев через непроходимую тайгу и сопротивление таёжных демонов. Тобольский архитектон-самоучка по завету отца и тайным знакам старины находит в степи спрятанную в тайнике кольчугу атамана Ермака и выручает из неволи того, кого всем сердцем ненавидит. А степь безбрежна: от калмыцкой Волги до Китая. За амбициями русских в Сибири наблюдают плененные под Полтавой шведы, находящиеся в тобольской ссылке, и бухарские купцы, пришедшие в Сибирь на три столетия раньше Ермака и обратившие в мусульманство тамошних татар. Всемогущий сибирский губернатор князь Гагарин оказывается в лапах государя, уже казнившего сына Алексея, который решает, что для него важнее: своя гордыня или интерес державы?

Для меня так и осталось загадкой, откуда в руках царя Петра оказалась китайская золотая пайцза, спрятанная Семеном Ремизовым за стрехой его дома в Тобольске? И как получилось, что у Ермака было две кольчуги, обладающие магической силой? Какая из них подлинная? И удалось ли найти клад, спрятанный губернатором Гагариным перед отъездом к царю на дознание в подклете разрушенного храма в Тобольске?

Причудливые нити человеческих судеб, протянутые сквозь первую книгу романа, во втором томе завязались в крепкие остросюжетные узлы. Смерть становится частой гостьей. Многие герои романа-пеплума гибнут или становятся совсем старыми, приходя к исходу жизни. Десятки и сотни неизбежных драматических развязок, многие сотни трупов… И далеко не все смерти можно расценить как героические. Большинство смертей совершенно напрасные, ненужные и жестокие. Жизнь вообще не слишком справедлива и всегда заканчивается печально. Но истории отдельных людей романа-пеплума сплетаются в общую невеселую историю страны. А история  страны движется силой яростной борьбы старого с новым, дикости и цивилизации, алчности коррупционеров и самопожертвования идеалистов.

Язык книги Алексея Иванова легким никак не назовешь. Много просторечных искажений современных слов русского языка (Петра в книге называют только Лексеичем, а Меншикова Лександром, Петербург Петербурхом и множество других подобных стилизаций под старину). Много уже давно устаревшей лексики, вышедшей из употребления, и потому почти забытой. Много специальных терминов той эпохи, особенно военных, строительных и религиозных. Громадное количество нерусских слов, почерпнутых в иных культурах и религиях коренных народов Сибири и центральной Азии. Огромное множество непроизносимых азиатских имен, неизвестных званий и топонимов. Причем вся эта чужая русскому уху лексика применяется автором чрезвычайно обильно, обычно без каких-либо пояснений, толкований и перевода на современный русский, что создает местами совершенно несъедобную словесную кашу. Некоторые предложения остаются непонятыми! Незнакомый язык создает плотную непрозрачную ткань, которая становится фоном, на котором разворачиваются исполненные драматизма исторические события. Признаюсь, меня при чтении постоянно удивляла невероятная эрудиция автора. Откуда он все это знает? Для чего столько чужих слов и понятий? И как Алексей Иванов удерживал в памяти такое количество совершенно небанальных и незнакомых слов, многие из которых я впервые в жизни увидел на страницах этого романа.

И на фоне всего этого густого и непостижимого (без помощи Википедии) словесного богатства разворачивается многолюдное действо, всяческие батальные сцены, походы, перестрелки и иные необыкновенные события и приключения, сопровождаемые элементами откровенной мистики. Роман непринужденно населяют духи, шаманы, неожиданно появляются разговорчивые покойники, шастают боги разных религий, происходят всяческие чудеса (неугасимая свеча у умершего митрополита) и галлюцинации…

(Кстати, искренне удивляюсь, как удалось огромный текст романа отредактировать столь тщательно, что я не заметил ни одной опечатки!)

Алексей Викторович Иванов. Тобол. Мало избранных. Роман-пеплум. / Редактор: Елена Шубина. — М.: Издательство АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2018. — 832 с. — Твердый переплёт. — (Серия: Новый Алексей Иванов). — Доп. тираж 10000.

Алексей Иванов. Тобол. Много званых

Маршал Иван Конев: «Сталинская победа — это всенародная беда»
александр петроченков
apetrochenkov
Маршал Советского Союза (1944), дважды Герой Советского Союза (1944, 1945) Иван Степанович Конев (1897-1973) советский полководец.
Степан Кашурко — бывший помощник по особым поручениям маршала Конева, генерал-полковник, Президент Центра розыска и увековечивания без вести пропавших и погибших защитников Отечества:
В канун 25-летия Победы маршал Конев попросил меня помочь ему написать заказную статью для «Комсомольской правды». Обложившись всевозможной литературой, я быстро набросал «каркас» ожидаемой «Комсомолкой» победной реляции в духе того времени и на следующий день пришел к полководцу. По всему было видно: сегодня он не в духе.
— Читай, — буркнул Конев, а сам нервно заходил по просторному кабинету. Похоже, его терзала мысль о чем-то наболевшем.
Горделиво приосанившись, я начал с пафосом, надеясь услышать похвалу: «Победа — это великий праздник. День всенародного торжества и ликования. Это...»
— Хватит! — сердито оборвал маршал. — Хватит ликовать! Тошно слушать. Ты лучше скажи, в вашем роду все пришли с войны? Все во здравии вернулись?
— Нет. Мы недосчитались девятерых человек, из них пятеро пропали без вести, — пробормотал я, недоумевая, к чему это он клонит. — И еще трое приковыляли на костылях.
— А сколько сирот осталось? — не унимался он.
— Двадцать пять малолетних детей и шестеро немощных стариков.
— Ну и как им жилось? Государство обеспечило их?
— Не жили, а прозябали, — признался я. — Да и сейчас не лучше. За без вести пропавших кормильцев денег не положено... Их матери и вдовы глаза повыплакали, а все надеются: вдруг хоть кто-нибудь вернется. Совсем извелись...
— Так какого черта ты ликуешь, когда твои родственники горюют! Да и могут ли радоваться семьи тридцати миллионов погибших и сорока миллионов искалеченных и изуродованных солдат? Они мучаются, они страдают вместе с калеками, получающими гроши от государства...
Я был ошеломлен. Таким я Конева видел впервые. Позже узнал, что его привела в ярость реакция Брежнева и Суслова, отказавших маршалу, попытавшемуся добиться от государства надлежащей заботы о несчастных фронтовиках, хлопотавшему о пособиях неимущим семьям пропавших без вести.
Иван Степанович достал из письменного стола докладную записку, видимо, ту самую, с которой безуспешно ходил к будущему маршалу, четырежды Герою Советского Союза, кавалеру «Ордена Победы» и трижды идеологу Советского Союза. Протягивая мне этот документ, он проворчал с укоризной:
— Ознакомься, каково у нас защитникам Родины. И как живется их близким. До ликованья ли ИМ?!
Бумага с грифом «Совершенно секретно» пестрела цифрами. Чем больше я в них вникал, тем больнее щемило сердце: «...Ранено 46 миллионов 250 тысяч. Вернулись домой с разбитыми черепами 775 тысяч фронтовиков. Одноглазых 155 тысяч, слепых 54 тысячи. С изуродованными лицами 501342. С кривыми шеями 157565. С разорванными животами 444046. С поврежденными позвоночниками 143241. С ранениями в области таза 630259. С оторванными половыми органами 28648. Одноруких 3 миллиона 147. Безруких 1 миллион 10 тысяч. Одноногих 3 миллиона 255 тысяч. Безногих 1 миллион 121 тысяча. С частично оторванными руками и ногами 418905. Так называемых „самоваров“, безруких и безногих — 85942».
— Ну, а теперь взгляни вот на это, — продолжал просвещать меня Иван Степанович.
«За три дня, к 25 июня, противник продвинулся вглубь страны на 250 километров. 28 июня взял столицу Белоруссии Минск. Обходным маневром стремительно приближается к Смоленску. К середине июля из 170 советских дивизий 28 оказались в полном окружении, а 70 понесли катастрофические потери. В сентябре этого же 41-го под Вязьмой были окружены 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артполк Резерва Главного командования и полевые Управления четырех армий. В Брянском котле очутились 27 дивизий, 2 танковые бригады, 19 артполков и полевые Управления трех армий. Всего же в 1941-м в окружение попали и не вышли из него 92 из 170 советских дивизий, 50 артиллерийских полков, 11 танковых бригад и полевые Управления 7 армий. В день нападения фашистской Германии на Советский Союз, 22 июня, Президиум Верховного Совета СССР объявил о мобилизации военнообязанных 13 возрастов — 1905-1918 годов. Мгновенно мобилизовано было свыше 10 миллионов человек. Из 2-х с половиной миллионов добровольцев было сформировано 50 ополченческих дивизий и 200 отдельных стрелковых полков, которые были брошены в бой без обмундирования и практически без надлежащего вооружения. Из двух с половиной миллионов ополченцев в живых осталось немногим более 150 тысяч».
Говорилось там и о военнопленных. В частности, о том, что в 1941 году попали в гитлеровский плен: под Гродно-Минском — 300 тысяч советских воинов, в Витебско-Могилёвско-Гомелъском котле — 580 тысяч, в Киевско-Уманьском — 768 тысяч. Под Черниговом и в районе Мариуполя — еще 250 тысяч. В Брянско-Вяземском котле оказались 663 тысячи, и т.д. Если собраться с духом и все это сложить, выходило, что в итоге за годы Великой Отечественной войны в фашистском плену умирали от голода, холода и безнадежности около четырех миллионов советских бойцов и командиров, объявленных Сталиным врагами и дезертирами.
Подобает вспомнить и тех, кто, отдав жизнь за неблагодарное отечество, не дождался даже достойного погребения. Ведь по вине того же Сталина похоронных команд в полках и дивизиях не было — вождь с апломбом записного хвастуна утверждал, что нам они ни к чему: доблестная Красная Армия врага разобьет на его территории, сокрушит могучим ударом, сама же обойдется малой кровью. Расплата за эту самодовольную чушь оказалась жестокой, но не для генералиссимуса, а для бойцов и командиров, чья участь так мало его заботила. По лесам, полям и оврагам страны остались истлевать без погребения кости более двух миллионов героев. В официальных документах они числились пропавшими без вести — недурная экономия для государственной казны, если вспомнить, сколько вдов и сирот остались без пособия.
В том давнем разговоре маршал коснулся и причин катастрофы, в начале войны постигшей нашу «непобедимую и легендарную» Красную армию. На позорное отступление и чудовищные потери ее обрекла предвоенная сталинская чистка рядов командного состава армии. В наши дни это знает каждый, кроме неизлечимых почитателей генералиссимуса (да и те, пожалуй, в курсе, только прикидываются простачками), а ту эпоху подобное заявление потрясало. И разом на многое открывало глаза. Чего было ожидать от обезглавленной армии, где опытные кадровые военачальники вплоть до командиров батальона отправлены в лагеря или под расстрел, а вместо них назначены молодые, не нюхавшие пороху лейтенанты и политруки..."
— Хватит! — вздохнул маршал, отбирая у меня страшный документ, цифры которого не укладывались в голове. — Теперь понятно, что к чему? Ну, и как ликовать будем? О чем писать в газету, о какой Победе? Сталинской? А может, Пирровой? Ведь нет разницы!
— Товарищ маршал, я в полной растерянности. Но, думаю, писать надо по-советски.., — запнувшись, я уточнил: — по совести. Только теперь вы сами пишите, вернее, диктуйте, а я буду записывать.
— Пиши, записывай на магнитофон, в другой раз такого уж от меня не услышишь!
И я трясущейся от волнения рукой принялся торопливо строчить:
«Что такое победа? — говорил Конев. — Наша, сталинская победа? Прежде всего, это всенародная беда. День скорби советского народа по великому множеству погибших. Это реки слез и море крови. Миллионы искалеченных. Миллионы осиротевших детей и беспомощных стариков. Это миллионы исковерканных судеб, не состоявшихся семей, не родившихся детей. Миллионы замученных в фашистских, а затем и в советских лагерях патриотов Отечества». Тут ручка-самописка, как живая, выскользнула из моих дрожащих пальцев.
— Товарищ маршал, этого же никто не напечатает! — взмолился я.
— Ты знай, пиши, сейчас-то нет, зато наши потомки напечатают. Они должны знать правду, а не сладкую ложь об этой Победе! Об этой кровавой бойне! Чтобы в будущем быть бдительными, не позволять прорываться к вершинам власти дьяволам в человеческом обличье, мастерам разжигать войны.
— И вот еще чего не забудь, — продолжал Конев. — Какими хамскими кличками в послевоенном обиходе наградили всех инвалидов! Особенно в соцобесах и медицинских учреждениях. Калек с надорванными нервами и нарушенной психикой там не жаловали. С трибун ораторы кричали, что народ не забудет подвига своих сынов, а в этих учреждениях бывших воинов с изуродованными лицами прозвали «квазимодами» («Эй, Нина, пришел твой квазимода!» — без стеснения перекликались тетки из персонала), одноглазых — «камбалами», инвалидов с поврежденным позвоночником — «паралитиками», с ранениями в область таза — «кривобокими». Одноногих на костылях именовали «кенгуру». Безруких величали «бескрылыми», а безногих на роликовых самодельных тележках — «самокатами». Тем же, у кого были частично оторваны конечности, досталось прозвище «черепахи». В голове не укладывается! — с каждым словом Иван Степанович распалялся все сильнее.
— Что за тупой цинизм? До этих людей, похоже, не доходило, кого они обижают! Проклятая война выплеснула в народ гигантскую волну изуродованных фронтовиков, государство обязано было создать им хотя бы сносные условия жизни, окружить вниманием и заботой, обеспечить медицинским обслуживанием и денежным содержанием. Вместо этого послевоенное правительство, возглавляемое Сталиным, назначив несчастным грошовые пособия, обрекло их на самое жалкое прозябание. Да еще с целью экономии бюджетных средств подвергало калек систематическим унизительным переосвидетельствованиям во ВТЭКах (врачебно-трудовых экспертных комиссиях): мол, проверим, не отросли ли у бедолаги оторванные руки или ноги?! Все норовили перевести пострадавшего защитника родины, и без того нищего, на новую группу инвалидности, лишь бы урезать пенсионное пособие...
О многом говорил в тот день маршал. И о том, что бедность и основательно подорванное здоровье, сопряженные с убогими жилищными условиями, порождали безысходность, пьянство, упреки измученных жен, скандалы и нестерпимую обстановку в семьях. В конечном счете, это приводило к исходу физически ущербных фронтовиков из дома на улицы, площади, вокзалы и рынки, где они зачастую докатывались до попрошайничества и разнузданного поведения. Доведенные до отчаяния герои мало-помалу оказывались на дне, но не их надо за это винить.
К концу сороковых годов в поисках лучшей жизни в Москву хлынул поток обездоленных военных инвалидов с периферии. Столица переполнилась этими теперь уже никому не нужными людьми. В напрасном чаянии защиты и справедливости они стали митинговать, досаждать властям напоминаниями о своих заслугах, требовать, беспокоить. Это, разумеется, не пришлось по душе чиновникам столичных и правительственных учреждений. Государственные мужи принялись ломать голову, как бы избавиться от докучной обузы.
И вот летом 49-го Москва стала готовиться к празднованию юбилея обожаемого вождя. Столица ждала гостей из зарубежья: чистилась, мылась. А тут эти фронтовики — костыльники, колясочники, ползуны, всякие там «черепахи» — до того «обнаглели», что перед самым Кремлем устроили демонстрацию. Страшно не понравилось это вождю народов. И он изрек: «Очистить Москву от „мусора“!»
Власть предержащие только того и ждали. Началась массовая облава на надоедливых, «портящих вид столицы» инвалидов. Охотясь, как за бездомными собаками, правоохранительные органы, конвойные войска, партийные и беспартийные активисты в считанные дни выловили на улицах, рынках, вокзалах и даже на кладбищах и вывезли из Москвы перед юбилеем «дорогого и любимого Сталина» выброшенных на свалку истории искалеченных защитников этой самой праздничной Москвы.
И ссыльные солдаты победоносной армии стали умирать. То была скоротечная гибель: не от ран — от обиды, кровью закипавшей в сердцах, с вопросом, рвущимся сквозь стиснутые зубы: «За что, товарищ Сталин?»
Так вот мудро и запросто решили, казалось бы, неразрешимую проблему с воинами-победителями, пролившими свою кровь «За Родину! За Сталина!».
— Да уж, что-что, а эти дела наш вождь мастерски проделывал. Тут ему было не занимать решимости — даже целые народы выселял, — с горечью заключил прославленный полководец Иван Конев."
Из книги Игоря Гарина «Другая правда о Второй мировой ч. 1. Документы»

Марк Курлански. Всеобщая история соли
александр петроченков
apetrochenkov
«Всеобщая история соли» Марка Курлански о значении кристаллов поваренной соли в человеческом сообществе стала настоящим бестселлером, когда ее пропиарил президент США Джордж Буш: у этой книги появился самый высокопоставленный пиарщик в истории. Мировая слава настигла книгу после того, как президент США Джордж Буш-младший огласил список из трех книг, которые он намерен прочесть в отпуске. Наряду с «Александром II» Эдварда Радзинского и «Великой инфлюэнцей» Джона Барри президентский выбор пал и на исследование Курлански.

Автор «Всеобщей истории соли» Марк Курлански — американский журналист, также автор бестселлера «Треска: биография рыбы, изменившей мир». В своей книге о соли он немало внимания уделяет треске и ее значению в истории питания Европы, а сохранение улова трески, сельди и другой рыбы не обходилось без засолки рыбаками. Треска у Курлански изменила мир, а соль, судя по всему, этот мир и создала.

Никакой благодарности к своему высокопоставленному рекламному агенту Курлански не испытывал, так как терпеть не мог президента Буша. Когда журналисты обратились к нему за комментарием, его первой реакцией было удивление: «Как, он умеет читать книги?» Но пресс-секретарь Белого дома Дана Перино прокомментировала: «Президент любит читать книги по истории и узнавать новые исторические факты».

Тем, кто любит такие книги, эта тоже наверняка понравится: в ней полно исторических фактов и изложения всяких любопытных историй из истории многих стран мира. Так что это не просто всеобщая, но всемирная и всевременная история соли. Приключения кристаллов натрий-хлора в человеческом сообществе разворачиваются на пространстве от Китая до Америки, от Чили до Исландии; а во времени дрейфуют от Древнего Египта и финикийцев до сегодняшнего дня. Соленым кристаллам с глубокой древности приписывали самые удивительные свойства: во многих культурах соль играла важнейшую магическую роль или служила валютой, на соли приносили клятву на верность, из-за нее воевали. Подавать эту драгоценную субстанцию к столу считалось жестом экстравагантного расточительства, а соляной налог служил для подданных мерилом справедливости монарха.

За бочку соли в немецком Любеке, столице Ганзы и богатейшем городе Европы на Балтике, можно было купить крепкий каменный дом. Выловленную в море сельдь по тамошнему закону надо было засолить в течение 24 часов либо выкинуть за борт. Из Люнебурга, где был обнаружен драгоценный соляной столб, прокопали канал до Любека, чтобы доставлять соль, ведь она была важнейшим экспортным товаром Ганзы. В Новгород ганзейские купцы ежегодно привозили десятки тонн соли, чтобы солить шкуры для экспорта пушнины. Хотя совсем рядом с Новгородом, на другом берегу озера Ильмень, имелись огромные залежи собственной соли, создавшие основу будущего процветания Старой Руссы.

Традиционно искажая мировую перспективу американские популяризаторы, глядя с другого берега океана, забывают или игнорируют Россия: наша страна едва упомянута — второпях и мельком, в обозрении восточно-европейских задворков, через запятую с Польшей. Но нет ни слова про Украину с ее феноменом чумачества, а ведь именно черноморские и азовские соляные месторождения и служили приманкой, которая много столетий исправно поставляла степнякам славянских рабов.

В увесистом фолианте не случайно более 500 страниц: Курлански — бывший кулинар, о чем говорят названия его книг: «Треска», «Соль», «Устрицы» и т. п. А при приготовлении любого блюда, как признается любой повар, главное — готовить его с любовью. Почти не упоминая Россию, Курлански приводит в своей книге несколько кулинарных рецептов (например, как готовить соленые огурцы) из знаменитой книги классика русской кулинарии Елены Ивановны Молоховец «Подарок молодым хозяйкам или средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве» (1861).

Соль — для Homo sapiens не просто приятна, но необходима. Если соль не поступает в организм достаточно долгое время, человек умирает. Именно в этом медицинском факте и берут начало все эти «вы соль земли» в Нагорной проповеди и тому подобные сентенции. Так же печально кончают и животные, поэтому сразу после неолитической революции, обзаведения хозяйством и стадом (лошади нужно в пять раз больше соли, чем ее хозяину, корове — в десять) потребности человека в соли резко возросли. К тому же, в отсутствие холодильников и консервов соление было едва ли не единственной возможностью делать запас продуктов и оставаться в живых.

Вот только мест, где можно разжиться солью, оказалось на планете куда меньше, чем желающих ею попользоваться. Поэтому в мире начался самый настоящий соляной передел, чему человечество предавалось много веков. Именно эту вековую всемирную гонку за солью, собственно, и живописует Курлански в своей книге. Соль в тогдашнем мире играла примерно ту же роль, что сегодня исполняет нефть. За нее дрались, ее запасали, ею хвастались, она была эквивалентом богатства и гарантией суверенитета. В XVIII веке британские политики истерили, что нация опасно зависит от импорта французской морской соли.

Как и в любой саге, во всемирной соляной драке хватало всякого — и страшных трагедий и забавных курьезов. В конце XVIII века ежегодно более 3000 французов приговаривались к тюремному заключению или смерти за нарушение «габели» — законов, регулирующих обращение соли в стране. В 1840-х годах Ост-Индийская компания высадила вдоль западной границы Бенгалии колючую живую изгородь 14 футов высотой и 12 футов толщиной — ощетинившееся шипами непролазное переплетение колючей груши, акации и бамбука. Линия проползла приблизительно 2500 миль (ок. 4000 км) через всю Индию от Гималаев до Ориссы. Она была непролазна, а узкие проходы охраняла от контрабанды таможня. И все ради сохранения британской соляной монополии, чтобы индусы не могли получать недорогую соль с восточного побережья, выпариваемую из морской воды.

Курлански действительно влюблен в предмет своего исследования, но он периодически перегибает палку в его восхвалении. Получается, что и Великая французская революция, и национально-освободительное движение в Индии начались из-за соли, а северяне победили южан в американской гражданской исключительно из-за нехватки соли у последних.

Марк Курлански. Всеобщая история соли. (Salt: A World History) / Переводчик: Марина Суханова. — М.: КоЛибри, 2007. — 520 с. — Тираж 5000. — (Серия Вещи в себе) — Твердый переплет.

Ролан Топор, Фернандо Аррабаль. 100 уважительных причин незамедлительно покончить с собой
александр петроченков
apetrochenkov

Это сборник двух авторов-экспатов, а именно француза Ролана Топора, в прошлом польского еврея, и испанца Фернандо Аррабаля, живущего во Франции с 1955 года.

Первый представлен разнородными литературными, драматическими и графическими обломками, ни на что больше не годными: от каннибальской кулинарии до статичного комикса про Макса Лампана. Ролан Топор (Roland Topor) работал в Hara-Kiri, который был предшественником еженедельника Charlie Hebdo. Он не только писатель-сюрреалист, драматург и карикатурист, но также актер, сценарист, телевизионный режиссер. По его новелле «Жилец» Роман Полански в 1976 году снял фильм, получивший «Золотую пальмовую ветвь» на Канском кинофестивале. Второй представлен пьесами разных лет. Из более чем сотни пьес Аррабаля для сборника выбраны пять. Критики называют Фернандо Аррабаля (Fernando Arrabal) последним из выживших представителей, олицетворяющих собой модернизм. Он сценарист, драматург, прозаик, режиссер семи полнометражных фильмов, автор 14 романов, нескольких эссе, включая знаменитое «Письмо генералу Франко», где рассказывает о жизни Франсиско Франко — правителя и диктатора Испании.

В 1962 году Аррабаль вместе с Алехандро Ходоровски и Роланом Топором основали постсюрреалистическое объединение «Паника» — Le Panique (mouvement). Назвавшиеся в честь греческого бога плодородия и дикой природы Пана, и вдохновленные творчеством Луиса Бунюэля и «Театром Жестокости» Антонена Арто члены нового объединение в своих представлениях с детской легкостью шокировали и эпатировали публику, причем, вне всякого сомнения, им удавалось это, как никому другому. Сцены хепенингов включали «обнаженных женщин, покрытых медом, распятого цыпленка, поэтапное убийство раввина, гигантское влагалище, бросание живых черепах и консервированных абрикосов в аудиторию».

Ролан Топор, Фернандо Аррабаль. 100 уважительных причин незамедлительно покончить с собой. / Переводчики: Вера Крачек, Денис Безносов. — М.: Опустошитель, 2014. — 404 с. — Тираж 500. — (Серия: Мертвый текст). — Интегральный переплет.

Милан Кундера. Торжество незначительности
александр петроченков
apetrochenkov
Чешского писателя Милана Кундеру, вторую половину жизни проживающего в Париже, заслуженно называют классиком мировой литературы XX века, а теперь уже и классиком нового века.

Мне довелось впервые читать Милана Кундеру еще в ту пору, когда переводов его произведений на русский язык не было. Первой прочитанной книгой был цикл новелл «Смешные любови» (Směšné lásky, 1969), которую я читал по-английски, как Laughable Loves. Четвертый роман Кундеры «Книга смеха и забвения» (1978) представлял собой цикл из нескольких историй и эссе. За эту книгу в 1979 году чехословацкое правительство лишило писателя гражданства.

Одна из лучших книг Милана Кундеры «Невыносимая лёгкость бытия» — роман, написанный в 1982 году. Действие происходит в 1968 году в Праге. Согласно Кундере, бытие полно невыносимой лёгкости, потому что каждый из нас живёт всего один раз: «Einmal ist Keinmal» (нем. «единожды — все равно что никогда», «то, что произошло однажды, могло совсем не происходить», «один раз не считается»).

С 1981 года Кундера — французский гражданин. Мой любимый роман Милана Кундеры «Бессмертие» (Nesmrtelnost, 1990) оказался последним, написанным им на чешском языке. С начала 1990-х годов Кундера пишет по-французски: три романа — «Неспешность» (1993), «Подлинность» (1998), «Неведение» (2000) — более миниатюрные и камерные, чем его чешские романы.

Новый его роман «Торжество незначительности» написан в 2013 году, но лишь недавно дошел до читателя в России. Роман совсем короткий — полторы сотни страниц. Скорее это даже повесть, чем полноценный роман. Невольно возникает мысль, что этой тоненькой книжкой 85-летний писатель подводит итог своего творчества. При всей своей простоте этот мини-роман шокирует откровенно глубокими мыслями, и конечно, в некоторых местах он смешной.

Книга итоговая и потому довольно грустная. Местами автор даже предстает мрачноватым мизантропом, которого раздражает бестолковое людское море, бессмысленная суета и сутолока. Даже очередь на выставку Шагала в парижском музее в Люксембургском саду оказывается отталкивающим и непреодолимым препятствием. (Невольно вспомнилась прошлогодняя выставка Валентина Серова в Третьяковке в парке Музеон: я направлялся на открытие книжной ярмарки Non/fiction в ЦДХ и случайно попал на эту выставку, когда там еще не возникла громадная очередь, стоявшая на морозе и вызывавшая удивление СМИ.) Прорисовываются мысли, намекающие на самоубийство, на эвтаназию, на ликвидацию ничтожного человечества. Впрочем, многие мысли звучат, словно во сне: их можно понимать как неясные грезы. Мать, уехавшая в Америку, нашептывает брошенному ею сыну-парижанину во сне:

«Мне нравится то, что ты мне рассказывал, мне нравится, что ты придумываешь, и мне нечего добавить. Разве что про пупок. Для тебя образ женщины без пупка — это ангел. А для меня Ева — первая женщина. Она родилась не из чрева, а из каприза, каприза создателя. Именно из ее вульвы, вульвы первой женщины без пупка, и протянулась первая нитка пуповины. Если верить Библии, оттуда протянулись и другие пуповины, и к концу каждой был привязан маленький человечек: мужчина или женщина. Тела мужчин не продолжались ничем, они были бесполезны, а вот из женского полового органа выходила другая веревочка, и на конце ее была еще одна женщина или еще один мужчина, и все это, повторившись миллионы миллионов раз, превращалось в огромное дерево, созданное сплетением бесконечного количества тел, дерево, ветки которого касались неба. А корни этого гигантского дерева укрепились, только представь себе, в вульве единственной маленькой женщины, самой первой женщины, этой несчастной Евы без пупка.

Я, когда забеременела, представляла себя частью этого дерева, мне виделось, что я подвешена на одну из таких веревочек-пуповин, а ты, еще не родившийся, парил в пустоте, привязанный к пуповине, протянувшейся из моего тела, и с этого самого момента я мечтала, чтобы какой-нибудь убийца внизу перерезал горло женщине без пупка, я представляла себе, как ее тело агонизирует, умирает, разлагается, и это растущее из нее дерево, внезапно лишившись корней, основания, падает на землю, и бесконечное множество его ветвей обрушивается, словно гигантский ливень, пойми меня правильно, не то чтобы я мечтала о завершении истории человечества, об уничтожении всякого будущего, нет-нет, я хотела исчезновения всех людей с их прошлым и будущим, с их началом и концом, со всем сроком их существования, с их памятью, с Нероном и Наполеоном, Буддой и Иисусом, я хотела исчезновения дерева, с его корнями в крошечном животе без пупка первой глупой женщины, не ведающей, что она делает и какой ужас сулит нам всем это ее убогое совокупление, которое наверняка не доставило ей ни малейшей радости...»

Неоднократно упоминаемый в романе пупок и бесконечная череда «веревочек», связывающих человечество, вызывает уныние из-за незначительности и банальности. Мне это напомнило идею английского этолога и эволюционного биолога Ричарда Докинза, развившего геноцентрический взгляд на эволюцию, описанный в книгах «Эгоистичный ген» и «Расширенный фенотип». Он продвигает идею, что ген является ключевой единицей отбора в эволюции, а фенотип, при всем его разнообразии и великолепии, — всего лишь цветочки, незначительное украшение ДНК.

Четыре немолодых приятеля-парижанина, Ален, Рамон, Шарль и Калибан, в разных местах думают о схожих, но одновременно различных и зачастую совершенно несущественных вещах. Их пути то и дело пересекаются в городе, и они о чем-то говорят, рассуждают и снова говорят. Но речи их печальны и незначительны. Мы наблюдаем торжество незначительности, провозглашенное в названии книги. Постаревшие друзья, Париж, их маленькие трагедии и личные драмы, бессмысленный советский мир. Меняются места, время, декорации, люди, но вечные вопросы остаются теми же. Все это сливается в безрадостную мозаику, смысл которой в том, что мир героев экзистенциален, но незначителен. Словно марионетки в кукольном театре, в параллельно сочиняемой Рамоном пьесе, они размышляют о смысле жизни, о счастье, о свободе выбора. Но ответа определенно не находят. Тщательно оберегаемая бутылка арманьяка урожая года рождения Калибана так же неизбежно разбивается, как в пьесе Чехова выстреливает ружье, висящее на стене. Рамон замечает:

— Ты не читал Гегеля? Разумеется, нет. Ты даже не знаешь, кто это. Но наш учитель когда-то заставил меня его изучать. Размышляя о комическом, Гегель говорит, что настоящий юмор невозможен без хорошего настроения, послушай, вот буквально его слова: «неизменно прекрасное настроение»; «unendliche Wohlgemutheit». Не насмешка, не сатира, не сарказм. Лишь с высот прекрасного настроения ты можешь любоваться нескончаемой человеческой глупостью и смеяться над нею.

Вставные анекдоты о Сталине и его политбюро появились видимо из пьесы для кукольного спектакля. Они могли бы вызвать недоумение, если не помнить отношение Кундеры к советскому тоталитаризму и оккупации Чехословакии в 1968 году. Сталин представлен фонтанирующим шутником с довольно странными шутками. Рассказанный им анекдот о 24 куропатках подчеркивает все ту же незначительность, как и сталинские интриги в духе пьес Шекспира с подслушиванием членов политбюро в туалете с фаянсовыми писсуарами в форме ракушек, с яркими цветочными орнаментами. После истории с куропатками, которую Сталин рассказывал члена политбюро, Хрущев орал в туалете и исторгал презрение, знаменуя наступление новых времен: закат эпохи сталинских шуток.

А бестолковый, но верный и терпеливый «всесоюзный староста» Калинин (как его когда-то назвал Троцкий), страдающий простатитом и недержанием мочи, хоть и в мокрых штанах, но удостаивается величественной награды: переименования Кенигсберга в Калининград, хотя Сталин пытается заставить философствовать своих невежественных партийных товарищей:

В компании тех же товарищей, сидя за тем же большим столом, Сталин оборачивается к Калинину:
— Поверь, дорогой, я тоже не сомневаюсь, что город великого Иммануила Канта навсегда останется Калининградом. А раз уж ты покровитель этого города, можешь нам сказать, какова самая важная идея у Канта?
Калинин понятия об этом не имеет. И тогда, как водится, Сталин, которому надоело их невежество, отвечает сам:
— Самая важная идея Канта — это «вещь в себе», по-немецки «Dich an sich». Кант считал, что вне наших представлений находится объективная вещь, «Dich», которую мы не в состоянии познать, однако она реальна. Но это ложная идея. Вне наших представлений нет никакой «вещи в себе», никакого «Dich an sich» (Правильно: «Ding an sich» — Александр Петроченков).
Присутствующие растерянно слушают его, а Сталин продолжает:
— Шопенгауэр оказался ближе к истине. Какова, товарищи, величайшая идея Шопенгауэра?
Товарищи избегают насмешливого взгляда экзаменатора, и тот, как водится, в конце концов отвечает сам:
— Величайшая идея Шопенгауэра, товарищи, это мир как воля и представление. Это значит, что за видимым миром нет ничего объективного, никакой «вещи в себе», и чтобы заставить существовать это представление, чтобы сделать его реальным, необходима воля; огромная воля, которая и должна внушить это представление.
Жданов робко возражает:
— Иосиф, что значит — мир как представление? Всю жизнь ты велел нам утверждать, что это все измышления идеалистической буржуазной философии!
Сталин:
— Скажите, товарищ Жданов, каково главное свойство воли?
Жданов молчит, и Сталин отвечает сам:
— Свобода. Она может утверждать все, что хочет. Допустим. Но вопрос в другом: представлений о мире существует столько же, сколько людей на земле; это неизбежно создает хаос; как же упорядочить этот хаос? Ответ прост: навязав всем одно представление. И его можно навязать только волей, единственной огромной волей, которая превыше всех прочих проявлений воли. Это я и сделал, насколько мне позволили силы. И уверяю вас, под влиянием сильной воли люди в конце концов могут поверить во что угодно! Да, товарищи, во что угодно!
Сталин хохочет, и по его голосу понятно, как он счастлив.

Такая вот юмористическая сталинская философия. Вспомнив историю с куропатками, Сталин лукаво смотрит на своих соратников, особенно на толстенького Хрущева, у которого в этот момент ярко краснеют щеки, и говорит, что ему перестали верить, потому что его воля ослабела, так как всю ее он растратил на мечту, в которую поверил весь мир. Он вложил в нее все свои силы, пожертвовав собой ради человечества.

Можно, конечно, встать в позу педанта и воскликнуть, что писающийся старик Калинин никак не мог состоять в одном политбюро с Брежневым. Ведь Брежнев впервые познакомился со Сталиным в октябре 1952 года во время ХIХ съезда ВКП(б), где Сталин выступил со своей последней речью и не был переизбран Генеральным секретарем ЦК ВКП(б). Брежнев стал кандидатом в члены Президиума ЦК, когда молодые партийные функционеры фактически совершили переворот и за несколько месяцев до смерти отстранили от верховной власти слабого и больного Сталина. Калинин умер еще в июне 1946 года, а Жданов — в 1948 году.

Словно кукловод, Милан Кундера дирижирует своими героями-марионетками, чтобы те играли жизнь, словно в пьесе современного Шекспира. Думаю, эту небольшую книгу «Торжество незначительности» мне захочется перечитать, чтобы лучше понять мотивы и уточнить высказывания ее персонажей. В финале Рамон поясняет:

— Д'Ардело, я уже давно собирался вам кое-что сказать. О ценности незначительности. <…> Сейчас незначительность предстает передо мной совершенно в другом свете, в более ярком свете, так сказать разоблачительном. Незначительность, друг мой, это самая суть существования. Она с нами всегда и везде. Она даже там, где никто не желает ее видеть: в ужасах, в кровавой борьбе, в самых страшных несчастьях. Чтобы распознать ее в столь драматических условиях и назвать собственным именем, порой необходимо мужество. Но надо не только ее распознать, необходимо ее полюбить, эту незначительность, да, надо научиться ее любить. И здесь, в этом парке, с нами, посмотрите, друг мой, она предстает во всей своей очевидности, во всем своем простодушии, во всей своей красоте. Да-да, именно красоте…

Кажется, будто в книге Кундеры нет ничего особенного, вернее сказать, ничего значительного. Похоже, Кундера того и хотел: написать мини-роман, в котором нет значительных слов и идей. И рисунки, нарисованные автором к этой книге, тоже больше похожи на наивное детское творчество.

Ничто. Ничтожество. Невежество. Незначительность.

Милан Кундера. Торжество незначительности (La fête de l'insignifiance). / Перевод: Алла Смирнова. — М.: Азбука-Аттикус, Азбука, 2016. — 160 с. — Тираж 7000 — (Серия: Азбука-бестселлер) — Возрастные ограничения: 16+.